Баркер, поджав губы, наполнил его бокал.
— Вот это молодец! — одобрила мисс Оринкорт. Анкреды замерли от ужаса, но тотчас спохватились и лихорадочно заговорили все одновременно.
— Ну вот, — бесстрастно констатировал Томас. — Что я вам говорил? Шампанское и раки. Нам это еще аукнется.
— Не так громко, — нервно пробормотала Агата, но, увидев, что сэр Генри погружен в галантную беседу с Дженеттой, чуть успокоилась и осторожно спросила: — Ему это действительно так вредно?
— «Вредно» не то слово, — сказал Томас. — Раки для него погибель. — И, помолчав, добавил: — Кстати, у них какой-то не тот вкус, вам не кажется?
Агата уже и сама пришла к этому выводу. Сомнительное блюдо, решила она.
— Не ешьте их, прикройте сверху хлебом, — посоветовал Томас. — Лично я так и сделаю. Сейчас подадут индейку, с нашей же фермы. Возьмем себе побольше, правильно?
Не считая этого маленького происшествия, ужин продолжался на той же возвышенной торжественной ноте, и наконец сэр Генри — всем своим видом голливудский фельдмаршал — поднялся и провозгласил тост за здоровье Его Величества короля.
Затем, несколько минут спустя, встал Томас и, скромно кашлянув, начал свою речь.
— Что ж, папочка, — сказал он, — я думаю, ты знаешь, что я сейчас скажу, ведь сегодня твой день рождения, а мы все понимаем, какое это великое событие и как прекрасно, несмотря ни на что, по традиции собраться в этот день всем вместе. Кроме Клода, конечно, хотя жаль, что его нет, потому что он придумал бы тост поновее, а я не смогу. — За столом началось беспокойное шевеление. — Я скажу только одно, — стойко продолжал Томас. — Для нас большая честь собраться здесь, вспомнить о твоих былых успехах и пожелать тебе долгих лет жизни. — Томас на миг задумался. — Да, пожалуй, это все. Ой, чуть не забыл! Ну и конечно, мы все надеемся, что ты будешь очень счастлив в семейной жизни. А теперь прошу всех выпить за папочкино здоровье.
Гости с шумом поднялись — они явно привыкли к более длинным речам, и быстрый переход Томаса к финалу застал их врасплох.
— За тебя, папочка! — сказал Томас.
— Папочка! — как эхо, подхватили Дженетта, Миллеман, Полина и Дездемона.
— Дедушка, — пробормотали Фенелла, Седрик и Поль.
— Сэр Генри! — громко произнес священник.
— Сэр Генри! — вслед за ним повторили мистер Ретисбон, сосед-помещик и Агата.
— Нуф-Нуф! — пронзительно вскрикнула мисс Оринкорт. — Будь здоров! Зимой и летом держи хвост пистолетом!
Сэр Генри принял все это в традиционной классической манере. Повертел в руке бокал, задумчиво уставился в тарелку, взглянул на Томаса, а под конец протестующе поднял руку и дал ей безвольно упасть. Выражение его лица свидетельствовало, что он с трудом сдерживает нахлынувшие чувства. Когда все снова сели, он поднялся с ответной речью. Агата приготовилась услышать громкие фразы и долгие цветистые тирады. Учитывая нынешнюю обстановку в семье Анкредов, она никак не ждала слов, исполненных трогательной простоты и глубокой проникновенности. Но тем не менее в речи сэра Генри присутствовало и то, и другое. А кроме того, это была речь истинного мужчины. За свою бродячую актерскую жизнь, сказал он, ему много раз приходилось выходить на поклоны и произносить короткие слова благодарности перед многочисленными аудиториями. Но как бы приятны и трогательны ни бывали порой эти встречи, для него, старика, нет более близкой и родной аудитории, чем его чада и домочадцы да еще несколько давних, испытанных друзей. Он и дорогой старина Томми — люди одной закваски: они не умеют многословно выражать то, что у них на сердце. Но, может быть, они от этого ничуть не хуже? (Полина, Дездемона и священник пылко его поддержали.) Сэр Генри помолчал и взглянул сперва на Поля, потом на Фенеллу. Ему очень хотелось, сказал он, приберечь для сегодняшнего праздника новость о счастливой перемене в его жизни. Но домашние обстоятельства, так сказать, вынудили его поспешить, и теперь о выпавшей ему удаче знают все. (Сосед и священник явно не знали, потому что вид у них был обалдевший.) Тем не менее, продолжал сэр Генри, осталось соблюсти один небольшой ритуал.
Он достал из кармана кожаную коробочку, открыл ее, вынул ослепительно сверкавшее кольцо, сделал знак мисс Оринкорт, чтобы она встала, надел ей кольцо на безымянный палец и его же поцеловал. В ответ мисс Оринкорт одним опытным взглядом оценила кольцо и пылко обняла сэра Генри. Зрители разразились бурными аплодисментами, а Седрик, пользуясь шумом, пробормотал:
— Это же бабушкин солитер, только в новой оправе. Он самый, клянусь! О други, залейте скорбь мою вином!
Сэр Генри достаточно решительно посадил свою невесту на место и продолжил речь. В их роду, сказал он, по традиции главе семьи следует жениться дважды. Так, знаменитый Сиур Д'Анкред… — на некоторое время он углубился в генеалогию. Чувство неловкости постепенно сменилось у Агаты скукой. Однако новый поворот в сюжете заставил ее прислушаться. Кроме того, в их роду существует традиция, говорил сэр Генри, согласно которой счастливый жених в такой день публично сообщает семье, как он распорядился своим имуществом и состоянием. (Мистер Ретисбон очень высоко поднял брови, и в горле у него что-то булькнуло.) Возможно, подобная откровенность в наши дни вышла из моды, но соответствующий прецедент легко найти у Шекспира. Так, например, король Лир… Взглянув на страдальческие лица своих дочерей, сэр Генри не стал проводить аналогию дальше и лишь заметил, что намерен придерживаться традиционного, откровенного подхода к этому вопросу.
— Сегодня, — сказал он, — я составил… Мой старый друг Ретисбон поправит меня, если я употребил не тот термин… («М-м-мэ!» — смущенно отозвался мистер Ретисбон.) Спасибо. Итак, сегодня я составил завещание. Это нехитрый короткий документ, продиктованный теми же побуждениями, которые руководили моим предком Сиуром Д'Анкредом, когда он…
Над столом взвихрились досадливые вздохи. Но на этот раз экскурс в историю Древнего мира был сравнительно недолгим. Прочистив горло, сэр Генри сугубо торжественным тоном, таким торжественным, словно он читал проповедь, без обиняков выложил присутствующим условия своего завещания.
Агата думала только о том, как бы не встретиться с кем-нибудь взглядом. И потому усердно разглядывала ближайшую к ней деталь гигантской вазы. Всю оставшуюся жизнь любое упоминание о последней воле и завещании сэра Генри будет вызывать в ее памяти образ толстого серебряного купидона, который в энергичной и одновременно легкомысленной позе парил сбоку от центральной чаши, закрепясь на ней лишь большим пальцем левой ноги, и, согнув правую руку, удерживал на самом кончике указательного пальца огромный, в три раза больше его самого, рог изобилия, изливавший потоки орхидей.
Сэр Генри перечислял. Пять тысяч фунтов его преданной невестке Миллеман, пять тысяч фунтов его дорогой доченьке Дездемоне. Его врачу, его слугам, его охотничьему клубу, церкви — всем по-барски щедро. Мысли у Агаты разбрелись, но проскользнувшее в его речи сравнение — похоже, он проводил параллель между собой и каким-то библейским патриархом — вновь заставило ее сосредоточиться.
— …на три части. Все остальное поделить на три части. Так вот она, кульминация. Своей невесте, Томасу и Седрику он завещает каждому пожизненно по трети процентного дохода со всего остального капитала. А сам капитал станет закрытым фондом, предназначенным исключительно для сохранения и поддержания в порядке Анкретона, который со временем будет преобразован в Музей истории театрального искусства имени сэра Генри Анкреда.
— Виват! — прошептал сбоку от нее Седрик. — Нет, правда, я ликую! Могло быть гораздо хуже.
Сэр Генри перешел к краткому обзору заключительной части завещания. Его сын Клод (он повернул голову к Дженетте), слава богу, унаследовал достаточные средства от своей бабушки по материнской линии и потому с помощью этого капитала, а также природных дарований сумеет обеспечить свою жену и… (короткий взгляд на Фенеллу) и дочь. Что касается Полины (Агата услышала, как та тихо ойкнула), то она получила значительное приданое к свадьбе, а затем унаследовала немалое состояние, щедро завещанное ей покойным супругом. У Полины свои представления о том, как надо воспитывать детей, и она успешно справляется с этой задачей.