Поэты–современники были проницательнее. Пусть Фет не принимал "внешней полезности, которою так очевидно увлекался покойный Некрасов и так плачевно извратил вкус своих последователей"[257], — в этом неприятии выразилась последовательная эстетическая позиция. "Все наши тенденциозные поэты напирали на какие‑то весла и куда‑то плыли и, кажется, приплыли в реку забвения. Музыкант, живописец и поэт наравне с архитектором и танцором отыскивает самые изящные формы, а улицу метут дворники, а не жрецы"[258]. Эти строки взяты из письма (к К. Романову), в котором Фет отвергает проповеднические тенденции и Л. Толстого, и Гоголя, и даже Тургенева, едва ли к проповеди склонного. Так он думал всегда и под конец жизни в "болезненности современной лирики" винил не только Некрасова, но и себя, научившего поэтов грустить[259]. Но среди поэтов было не только неприятие; было и сочувствие.
24 марта (5 апреля) 1869 года А. М. Жемчужников пишет Некрасову из Штутгарта: "Прочел Вашу поэму с большим удовольствием, а некоторые места (например, описание ночного неба и проч. и проч.) с наслаждением"[260]. Когда в феврале 1870 года выходят две последние главы первой части поэмы ("Счастливые" и "Помещик"), Некрасов спрашивает мнение Жемчужникова: "Продолжать ли эту штуку? Еще впереди две трети работы"[261]. "Две последние главы Вашей поэмы <…> и в особенности Помещик — превосходны, — отвечает Жемчужников. — Эта поЗма есть вещь капитальная, и, по моему мнению, в числе Ваших произведений она занимает место в передовых рядах. Основная мысль очень счастливая; рама обширная, вроде рамы "Мертвых душ". Вы можете поместить в ней очень много. Продолжайте; без всякого сомнения продолжайте! И не торопитесь окончить, и не суживайте размеров поэмы. Как из Вашего вопроса: продолжать ли поэму, так и из разных других современных литературных признаков я заключаю, что Вы не находите вокруг себя несомненной, энергичной поддержки. Не обращайте на это внимания и делайте свое дело. Вина не Ваша, а того сумбура, который теперь господствует"[262].
"Современные литературные признаки", неблагоприятные для Некрасова, обнаружить нетрудно. Перелистаем "Санкт–Петербургские ведомости" — в январе 1870 года напечатано "Письмо к редактору" Тургенева, вступившегося за обиженного щедринской рецензией (Отеч. зап. 1869. № 9) Полонского, а в номере от 3 марта того же года Буренин обозревает февральскую книжку "Отечественных записок". Мимоходом обругав "Бешеные деньги" А. Островского ("благодушное, небрежно "сделанное" переливание из пустого в порожнее"), критик обращается к "стихотворной фантазии" Некрасова. Вынести приговор всему произведению по первой части—задача для журналиста вовсе не трудная: "Кому на Руси…" — произведение "неудачно задуманное и фальшивое по форме, да, пожалуй, и по содержанию". Как не вспомнить ироническое замечание Пушкина: "Всякий волен судить о плане целого романа, прочитав первую главу оного"[263]. Какие‑то стихи, по мнению Буренина, недурны, четыре последних, которыми кончается глава "Помещик", даже превосходны; есть, конечно, и "безвкусные строки, вроде следующих:
Вновь дадим слово Жемчужникову: "Глава "Помещик" мне понравилась особенно,<…> укажу только на три стиха: удар искросыпительный и проч.; именно потому, что я прочел неодобрительный отзыв об этих трех стихах. Рецензент высказал здесь, по моему убеждению, поразительное непонимание. Этот крепостнический пафос, до которого незаметно для самого себя дошел Ваш помещик; эта лирическая высота, на которой он очутился так неожиданно и так некстати и с которой, опомнившись, сейчас же поспешил сбежать вниз, — это великолепно!"[264].
Никто из современников Некрасова не смог даже в близкой степени почувствовать значение "чужого слова" в поэме, как это сделал Жемчужников в беглом замечании; никто не понял необходимости "низкой" лексики, выразившей здесь крепостническую патетику монолога Оболта–Оболдуева.
Заметим сравнение "Кому на Руси…" с "Мертвыми душами". Теперь, когда эпическая широта поэмы Некрасова очевидна любому школьнику, трудно оценить проницательность Жемчужникова, почувствовавшего уже по первой части композиционную и жанровую близость двух эпопей, скрепленную путешествующими героями. "Обширная рама" "Кому на Руси…" еще многое успеет заключить в себе (хотя поэма так и не будет закончена), но пока ее возможности мало кому ясны. Так, в сочувственном отзыве "Нового времени" на окончание первой части ("в ней столько чувства, столько глубокого понимания жизни…") поэту ставится в упрек наличие "многих сцен совершенно излишних, мешающих общему впечатлению, напрасно утомляющих читателя и тем немало вредящих цельности впечатления" (1870, № 109. Подпись Л. Д.). К сожалению, рецензент не называет сцен, которые он счел "излишними", и не объясняет, какое "общее впечатление" страдает от них, — впрочем, этого и не требовалось в доктринальной и вкусовой, оценивающей и приговаривающей критике.
Доброе отношение Жемчужникова к стихам Некрасова не меняется и в дальнейшем. 27 октября 1872 года он сообщает жене, что обедал у Некрасова и тот "читал свою новую поэму, которая мне очень понравилась"[265]. В декабре 1892 года П. Гайдебуров от имени комитета Литературного фонда просит Жемчужникова участвовать в вечере памяти Некрасова[266], через два года поэт отмечает в дневнике подобную просьбу А. Н. Веселовского, причем запишет о Некрасове: "которого я горячий почитатель"[267]. С той же просьбой обратится к престарелому поэту в 1902 году П. И. Вейнберг[268] — примеров, пожалуй, хватит; интереснее свидетельство Жемчужникова в "Автобиографическом очерке" (1892): "Мне казалось, что мои стихи никому не нужны в такое серьезное время (конец 50–х годов. — Л. С.). Поэзия на "гражданские мотивы" была бы очень уместна в эпоху пробуждения ума и совести. Я сознавал все ее высокое значение, и меня к ней тянуло; но эти песни пел тогда Некрасов. Они были так сильны и оригинальны, что тягаться с ними я, конечно, не мог, а вторить им, хотя бы и не фальшивя, было бы излишне»[269].
В непростых отношениях Полонского с Некрасовым были и разрывы (вплоть до «объявления войны»), были и периоды сближения (с обращениями в письмах: «милейший друг Некрасов», «милейший поэт»). Почти всегда эти неровности касались сферы редакторства Некрасова, но мало меняли оценку одного поэта другим поэтом. «Я не изменюсь к Вам никогда как поклонник Вашего поэтического таланта»[270],— пишет Полонский 28 февраля 1874 года, а месяцем раньше, прочитав «глупейшую рецензию» Буренина на «Крестьянку», предлагает Некрасову напечатать пародию «на подобные рецензии»: «Очевидно, что действующие лица в драме г-на Шекспира изучали самого г. Шекспира, так сказать, воспитались на нем, ибо все говорят его стихами...(!) Это будет точь-в-точь буренинская фраза, упрекающая Вас за то, что Ваша «Крестьянка» говорит Вашими стихами! <...> Знаю, что брехня СПВедомостей нисколько не смущает Вас. Лично Вас она и не должна смущать, но так или иначе бороться с невежеством есть гражданский долг каждого писателя»[271]. Перед опасностью унижения поэзии забывались все разногласия с Некрасовым, и Полонский был с поэтом против толпы.
257
Фет А. А. Соч. Т. 2. С. 177.
258
Фет А. А. Письмо К. Р. // ОР ГБЛ, ф. 315, оп. 3, ед. 27.
259
Фет А. А. Соч.: Т. 2. С. 179.
260
Лит. наследство. 1949. Т. 51/52. С. 280.
261
Некрасов Н. А. Поли. собр. соч. и писем. М., 1952. Т. 11. С. 166.
262
Лит. наследство. Т. 51/52. С. 284.
263
Пушкин А. С. Поли. собр. соч. В 10 т. М.; Д., 1949. Т. 5. С. 509.
264
Лит. наследство. Т. 51/52. С. 284.
265
ОР ГБЛ, ф. 101, М. 4814, ед. 5. Речь идет, вероятно, о поэме «Княгиня Волконская».
266
ОР ГБЛ, ф. 201, М. 4814. 26. Письмо от 3 дек. 1892 г.
267
Там же. М. 4817, л. 39—40.
268
Там же. М. 4817. 18.
269
Жемчужников А. М. Стихотворения. 4–е изд. Спб., 1910. Т. 1. С. XT‑XII.
270
Некрасов по неизданным материалам Пушкинского дома. Пг., 1922. С. 286—288.
271
Там же. С. 286—287.