Судьба Русского музея была драматична. Заведующий (т. е. Ваш пок<орный> слуга) был в 1939 г. арестован фашистами и отвезен в Германию в лагерь для интернир<ованных> совет<ских> граждан. Збраславский замок, в кот<ором> помещался музей, занят был немецкими войсками, с боем (!) вытесненными оттуда советскими частями в мае 1945 года. Музей был разгромлен. Часть его коллекций погибла. Остальное (картины, скульптура, портреты, книги и пр.) отправлено было мною в 1948 г. в Сов. Союз и в Москве разделено было между централ<ьными> музеями (Третьяков<ской> галереей, Бахруш<инским> Театр<аль-ным> музеем и Историч. музеем).
В частности, архивные материалы и некоторые предметы русской старины отправлены были (по указанию особой комиссии Академии наук СССР, во главе с И.И.Минцем[750], приезжавшей в Прагу) отдельно, в 24 ящиках, под названием «Архив Булгакова» и сейчас находятся, если не ошибаюсь, в помещении Музея Октябрьской револю-ции*). Именно с «Архивом Б<улгако>ва» отосланы были в Москву и оттиски статей М.И.Цветаевой (я думаю, их надо было бы найти и спасти: они могли бы составить интереснейший литературный сборник).
Что же касается ручки и кольца М.И.Цветаевой, то я, во избежание их потери среди массового груза, сохранил их у себя лично, чтобы, при возращении на родину, взять их с собой и затем передать в тот или иной музей.
Перо и кольцо находятся у меня. Я писал о них в москов<ский> Литературный музей (в письме на имя т.Тургеневой), но никакого ответа не получил. Музей, кажется, не интересуется вещами нашей талантливой поэтессы.
Зная от Н.П.Пузина[751] о Вашем внимании и добром отношении к М.И.Цветаевой, обращаюсь к Вам, как к писателю и москвичу, с покорнейшей просьбой сообщить: не взялись ли бы Вы устроить передачу на вечное хранение в тот или иной московский музей сохранившихся памяток о ней — ручки и заветного (как она называла его сама) серебряного кольца?
Вам, с Вашим авторитетом и с постоянным проживанием в Москве, легче это сделать, чем мне отсюда. Таким образом, наш долг по отношению к незабвенной Марине Ивановне был бы выполнен.
Я прошу Вас, Илья Григорьевич, великодушно простить мне, что я позволяю себе вас беспокоить, но — поверьте — мне решительно не к кому больше обратиться, а между тем в свои почти 74 года я не чувствую себя оч<ень> прочным на земле и боюсь, что могу уйти, не устроив судьбы дорогих памяток по Марине Ивановне.
Пользуюсь случаем выразить Вам свое величайшее уважение как одному из самых замечательных наших писателей и заранее глубоко благодарю Вас за любезный, хотя бы и самый короткий, ответ[752].
автор книги «Л.Толстой в последний год его жизни», член Союза писателей СССР.
P.S.
Из воспоминаний В.Ф.Булгакова «Как прожита жизнь». Лето 1917 г.
…Однажды я встретил Бальмонта на улице. Он шел с Арбатской площади на Поварскую, в сопровождении жены, худенькой, элегантной и немного манерной женщины в черном шелковом платье, и дочки: 12-13-летней стройной девочки с распущенными длинными волосами и с бледным, мечтательным, как у лесной феи, личиком. Все они шли вместе, и как-то не сливаясь: точно хотели показать, что каждый из них — сокровище сам по себе.
Бальмонт, в длиннополом черном сюртуке с развевающимися фалдами, шел немного пошатываясь из стороны в сторону, будто под сильным ветром, хотя погода была тихая и солнечная, на самодовольно усмехающемся лице его с рыжей эспаньолкой было написано: я! я! я! весь свет существовал только для него!.. Длинные рыжие космы на его голове горели золотым огнем.
Таким именно погруженным в себя и только в себя, описывал знаменитого поэта маленький фельетон газеты «Утро России» или «Раннее Утро», попавшийся мне через несколько дней после того на глаза[753]. В нем дана была блестящая и исключительно меткая и остроумная характеристика Бальмонта. Кто бы это мог так писать? — подумал я.
Взглянул на подпись: Илья Эренбург.
Да, мне уже попадалась раза два фамилия этого журналиста, но сил его я никогда не переоценивал. А между тем фельетон о Бальмонте написан был исключительно мастерски, умно и проницательно. Илья Эренбург, Илья Эренбург… Что ж, бывает! Иногда и за совершенно неизвестным именем скрывается безусловный талант. Может быть, такой талант скрывается за именем Эренбурга?
Как известно, время потом зачеркнуло и это «может быть», и знак вопроса в конце последней моей фразы.
Дорогой Илья Григорьевич, не посетуйте, что я приложил здесь одну, дословно переписанную страничку из моих старых, старых воспоминаний: о том, как я впервые познакомился с Вами как с писателем.
Воспоминания когда-то еще будут напечатаны либо нет, а между тем мне хотелось бы и ссылкой на прошлое подтвердить чрезвычайное, особое к вам уважение.
*) Акад. И.И.Минц даст по этому поводу точные сведения.
Впервые. Подлинник — собрание составителя. Мемуарист Валентин Федорович Булгаков (1886–1966) в 1910 г. был секретарем Л.Н.Толстого; в 1949 г. вернулся в СССР, где работал научным сотрудником музея Толстого в Ясной Поляне. 5 декабря 1945 г. Булгаков послал из Праги ИЭ открытку (фото 1910 г. Толстой с Булгаковым): «Сердечный привет Илье Эренбургу от бывшего секретаря Л.Н.Толстого и нынешнего сотрудника (редактора и переводчика) чехосл. министерства информации. Да здравствует великая наша Родина — СССР! Валентин Булгаков».
<Париж,> 30 VII <19>60
Дорогой Илья Григорьевич, разбирая перед отъездом в <1 слово нрзб> письма, на которые я не ответила, нашла пересланное Вами письмо орловских школьников — угрызаюсь! Мы переезжаем и у меня не ходят ноги — все равно — угрызаюсь.
Наш новый адрес 56, rue de Varenne Paris VII-e.
На всякий случай. Вы проезжаете через Париж, будто нас там и нету. Может, мы с Вами в ссоре?
Объясните.
Сердечный привет Вам и Любовь Михайловне от Арагона.
Впервые. Подлинник — ФЭ. Ед.хр.2240. Л.1.
Тарту, 4 сентября 1960 года
Дорогой Илья!
Вчера получила от А.Б.Гатова два номера «Вечерней Москвы» с твоими статьями[754].
То, что ты написал, очень меня взволновало. Ты сумел так рассказать о тех днях и годах, что мне стало радостно и весело. Многое не знала я, о многом догадывалась. Но теперь, через много лет, я почувствовала гордость за нашу юность. Только теперь мне стало отчетливо ясно, как мы прорывались и так дороги стали ошибки, и любовь, и колебания. Ты написал прекрасно, искрение, чисто. Признаюсь, узнав, что ты напишешь о прошлом, я тайно тревожилась.
«Наташа»[755] — ты помнишь ее, написала несколько страниц о начале своей работы в партии, а затем о Париже. Я прочла и разорвала все, что касалось 1909 года[756]. Она согласилась со мной[757]. Знаешь, я боюсь грубых рук, любопытных взглядов. То, что выдумано, можно писать откровенно, но то, что пережито — нельзя — или еще написать в сонете. Форма держит.
Я проездом в Тарту; мне захотелось поговорить с тобой здесь, за столом почтового отделения. Солдат пишет рядом со мной длинное письмо. Очень хочу тебя видеть. Если соберусь с силами, приеду в Москву, встретимся.
750
Исаак Израилевич Минц (1896–1991) — советский партийный историк, академик.
751
Николай Павлович Пузин (1911—?) — литературовед, сотрудник музея Толстого в Ясной Поляне.
752
Об этом письме В.Ф.Булгакова ИЭ сообщил А.С.Эфрон. 12 сентября 1960 Булгаков писал ИЭ: «Глубокоуважаемый Илья Григорьевич, благодарю Вас за любезный ответ относительно памяток по М.И.Цветаевой. Между тем я неожиданно получил письмо от дочери Марины Ивановны Ариадны Сергеевны Эфрон, из Тарусы. Узнав, что у меня имеются кольцо и ручка Марины Ивановны, Ариадна Сергеевна просила никуда их не передавать. Я отослал эти вещицы самой Ариадне Сергеевне, и она была рада, счастлива их получить. Я думаю, что, действительно, лучшего ничего нельзя было сделать. С искренним уважением и приветом Ваш Вал.Булгаков» (собрание составителя).
753
Имеется в виду очерк ИЭ «Бальмонт», впервые напечатанный 19 марта 1918 г. в московской эсеровской газете «Понедельник».
754
Имеется в виду первая публикация под заголовком «Как я начал писать стихи» 13-й главы 1-й книги ЛГЖ в номерах «Вечерней Москвы» за 13 и 15 августа 1960 г.
755
М.Н.Левина-Киреева.
756
Т. е. времени романа Полонской с ИЭ.
757
Эти воспоминания М.Н.Левина-Киреева потом переработала; см. их — ВЛ, 1982, №9. С.144–157.