Она подошла к зеркалу и прижала ладони.
— То есть?
— Я не знаю… пока не знаю… старое… очень-очень старое… — она закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то вовне, и темная поверхность зеркала подернулась рябью. — Много крови… давно…очень-очень давно, но много…
— Уезжаем.
— Нет, — Аленка ответила, не открывая глаз. — Если мы уедем, то они умрут…
— Кто?
— Остальные.
…дар у Аленки имелся, наследный, Лютиковой крови, и слабенький, позволявший ей управляться с цветами да Евдокииной мигренью.
— Ты не думай, Евдокия, — Аленка гладила зеркало, и чернота отзывалась на прикосновения, шла рябью, разводами, истончалась до кисейного легкого шарфа, за которым проглядывали лица. — Они не сами… их заставляют… и надо это остановить. Чтобы больше не было смерти…
…сестра прежде редко называла Евдокию полным именем.
А зеркало задрожало, подалось вперед, натягиваясь полупрозрачным пузырем, который переливался всеми оттенками черноты. Мгновенье и пузырь опал.
Не лопнул, но втянулся в золоченую раму, а зеркало… зеркалом и осталось.
— Так, — Евдокия, хоть и привыкшая верить глазам своим, все ж встала и к раме подошла. Ткнула в свое отражение пальцем. Стекло как стекло. Обыкновенное. — Сейчас ты мне все объяснишь, или… мы уедем.
— Тебе их не жаль?
— Кого?
— Конкурсанток.
— Жаль, но тебя и себя мне жаль больше. И я за тебя отвечаю!
— Нет, — Алантриэль следила за ней, не мешая, но и не спеша объяснять. — Ты… человек… и я, наверное, тоже. Но сейчас я знаю, что должна делать. Так будет правильно. Просто поверь мне, Евдокия. Пожалуйста.
Верить?
Евдокия верит. Но этой веры будет маловато для того, чтобы оставить Аленку здесь.
И самой остаться.
— Я не уйду, Евдокия, — Аленка улыбнулась той хорошей, Лютиковой улыбкой, которая значила, что решение принято. — Все будет в порядке, вот увидишь.
— Пусть этим полиция занимается, — отступать от своего Евдокия не привыкла, хотя подозревала, что на сей раз младшая сестрица ее переупрямит.
— Подозреваю, что и занимается, но… мое место здесь.
— Что это вообще такое? — Евдокия провела по зеркальной глади пальцем, и отражение ее повторила сей бессмысленный жест.
— Призрак. Несколько призраков… ты ведь не боишься привидений?
Привидений — нет, случалось встречать, обыкновенные люди, с иными и побеседовать было интересно, но… Евдокия подозревала, что в Цветочном павильоне есть кое-что пострашней привидений. Но об этом Аленка не скажет.
Сестрица же поднялась, помахала зеркалу рукой и сказала:
— Идем, пока нас не хватились… знаешь, она по-настоящему переживает.
— Кто?
— Клементина. Но изменить ничего не способна и… и кто-то хочет разбудить это место, а я еще не поняла, кто и зачем…
Разум подсказывал, что Аленку надо спасать.
Плюнуть на все договоренности, на неразумность подобного поведения, на грядущие проблемы, которых и Евдокии, и «Модесту» не избежать… не важно.
Спасать.
— Не стоит, — покачала головой Аленка. — Я все равно сюда вернусь… но тогда будет сложней.
И вот что с ней делать?
То, что на новом месте выжить будет сложно, Себастьян понял за ужином.
Ровно в семь.
И не приведите милосердные боги опоздать, поскольку будущая королева, воплощение всех мыслимых и немыслимых достоинств, к ужину уж никак не опаздывает…
…и надевает, что дают, несмотря на наличие хвоста.
…и вообще, ведет себя прилично, не носит в ридикюле семечки, а в старом саквояже — непристойные кружевные чулочки… честно говоря, Себастьян понятия не имел, как оные в саквояж попали, но подозревал, что не обошлось без Лихо.
Шуточки у него дурацкие…
Угораздило же братца вернуться невовремя.
…хорошо, что вернулся. И если шутит, то простил?
Нет, не о том думать надобно.
О проклятье, Мазене и павильоне со многими его странностями. О запахе гнили и чужом пристальном внимании, избежать которого у Себастьяна не вышло, даже когда он остался в отведенных ему покоях. Незабудковая спальня, мать ее.
Тисненые обои, конечно, с незабудками и незабудковый же ковер. Незабудки на постельном белье и на столике в крохотной вазе, на подоконнике в широких плошках-горшках, только все одно неживые — шелковые, выцветшие едва ли не добела.
Странно.
И жутковато.
Незабудки украшали резную раму зеркала, в котором отражалась картина, висевшая на противоположной стене: белокожая темноволосая девушка, сжимающая в руках чахлый букетик. Естественно, незабудок.
— Жуть, — сказал Себастьян, осматривая зеркало.
Не нравилось оно ему.
Вот иррационально не нравилось, и сильно так, до сладковатой вони, от которой першило в носу, до мурашек по пояснице, до покалывания в кончиках пальцев. И решетки на окнах, к слову, тоже не по вкусу пришлись. Впрочем, с решетками он справился быстро, пригодился несессер, Аврелием Яковлевичем преподнесенный…
…а с зеркалом надо было что-то делать, поскольку Себастьян категорически не способен был к нему спиной повернуться. Нет, он осмотрел раму, убедившись, что приникает она к стене неплотно, и даже приподнял, выковыряв клок пыли…
Односторонней видимости? Нет, слишком уж просто… а если так, то осталось одно средство. И Себастьян, сдернув с кровати покрывало, украшенное вышивкой с теми же незабудками, сказал:
— Не знаю, как тебя зовут, но в нашем городе за приличными девушками не подсматривают!
Покрывало норовило съехать, точно тот, кто прятался в зеркале, не желал лишаться развлечения. И Себастьян, воткнув пару зачарованных булавок, добавил:
— За неприличными, впрочем, тоже…
Как ни странно, но стало легче.
— Вот так-то лучше…
…а потом протрубили на ужин. Звук охотничьего рожка, сиплый, надсаженный, прозвучал, показалось, над ухом.
Подавали в белой столовой.
Себастьян вообще вынужден был признать, что избыток белого сказывался на нервах, и похоже, что не только его…
Иоланта была молчалива. Габрисия ежилась, хотя в столовой было жарко, если не сказать, душно. Эржбета сидела прямо, глядя исключительно в свою тарелку, и лишь подрагивавший нож выдавал волнение. Панна Клементина, занявшая место во главе стола, сказала:
— Мы полагаем, что девушке благородных кровей к лицу умеренность во всем, в том числе и пище.
…белый длинный стол и венки из золотой эльфийской сосны, которая здесь казалась бледной, едва ли не больной. Белые свечи. Белые салфетки.
Проклятье.
— …способность к самоограничению, самопожертвованию…
…белая посуда.
Себастьян с тоской смотрел на квадратную тарелку, украшенную парой стебельков спаржи.
— …и таким образом, вы являетесь воплощением всего лучшего, что…
…спаржу Себастьян ненавидел.
Иоланта резала ее на маленькие кусочки, которые поливала маслянистым соусом… и рисовала из соуса картинки на блюде. Богуслава, измяв спаржу вилкой, нюхала ее и кривилась.
— Приятного аппетита, — сказала Клементина.
Она ела аккуратно, медленно, тщательно прожевывая каждый кусок.
— Простите, — Себастьян, наколов стебель на вилку, понюхал. — А что-то другое будет?
— Что именно?
— Ну… что-то менее… диетическое?
— Спаржа крайне полезна для кожи и волос. Но будут оладьи…
…красавицы рано обрадовались. Оладьи оказались кабачковыми, кое-как обжаренными и по вкусу донельзя напоминающими бумагу. К ним подали травяной чай и сок из свеклы.
— Свекла полезна для печени… вы же хотите, чтобы ваша печень прожила долгую жизнь?
— Да, — пробормотала панночка Белопольска, принюхиваясь к стакану. — И желательно, не только она…
Сидевшая рядом эльфийка тихо хихикнула…
— Я рада, что у вас остались силы шутить. Наша Королева обязана обладать… правильным чувством юмора.
— Это как? — карезмийка в платье выглядела нелепо — чересчур крупная и массивная, с неженственными резкими чертами, которые сейчас стали особенно заметны.