И сегодня сомнение гложет меня. Что знали мы, будучи в Лондоне, о геноциде?[98] Говорили ли об этом английские газеты? Если да, то высказывались ли предположения или утверждения? На уровне ясного сознания мое восприятие сводилось примерно к следующему: концентрационные лагеря были проявлением жестокости, там командовали надсмотрщики, отобранные не из политических заключенных, а из уголовников; многие в них умирали. Но газовые камеры, фабричные методы умерщвления человеческих существ — признаюсь, я не мог себе этого вообразить, а не мог вообразить постольку, поскольку не знал о них.
Несколько лет назад в одной телепередаче Жак Аттали обвинил довоенные поколения в том, что они из-за своей глухоты и слепоты ничего не предвидели, ничего не попытались сделать, чтобы выковать свою судьбу и избежать участи, которую им уготовили нацисты. Меня ранило это обвинение, выдвинутое скорее против целого поколения, чем против меня лично. Отсутствие средств и связей не позволило мне сделать многое для немецких евреев, но некоторым из них я помог; Ханна Арендт не забыла скромных услуг, которые я смог ей оказать; вместе с моими друзьями я понял, что после 1933 года в гитлеровской Германии более не оставалось места для евреев. Будучи «ассимилированным», я тем не менее презирал «израэлитов» 123, которые на евреев, бежавших из Германии, смотрели лишь как на «бошей», как на тех, кто дает повод для нового проявления антисемитизма (или является его причиной). Я ответил гневным посланием одному из моих товарищей по Französisches Akademiker Haus, когда он написал мне, что закон, направленный против последней волны иммигрантов из Польши, которые еще не ассимилированы, сам по себе приемлем, он вроде бы позволит уберечь еврейскую общину, укоренившуюся десятки, если не сотни лет назад. Попытки французских израэлитов отделить собственную судьбу от судьбы «polaks» вызывали у меня отвращение. Но даже у гитлеровцев я не предполагал наличие идеи Endlösing, «окончательного решения», то есть хладнокровного убийства миллионов мужчин, женщин и детей. Кто бы осмелился предвидеть, что такую чудовищную операцию осуществит народ высокой культуры? Могут сказать, что цена коллективизации деревни в Советском Союзе — еще большее количество смертей. Но исступление тирана, вознамерившегося силой преобразовать сельский мир обширной империи, аграрная коллективизация как проект партии-идеолога все же поддавались разуму нормального человека, европейца 30-х годов. Что же касается проекта осуществления геноцида, то мне не удается упрекнуть себя в том, что я не смог представить в своем воображении такой замысел и ничего не написал о нем на страницах «Франс либр».
После того как было подписано перемирие 124, министры французского государства, в том числе настроенные наиболее антигермански, должны были ожидать подходящего момента, чтобы вновь взять в руки оружие, момента, когда бы это оружие смогли им дать союзники. Но большинство этих людей обманулись, прежде всего неверно оценив природу продолжавшейся планетарной войны; они замыслили подписать мирный договор с гитлеровской Германией до окончания военных действий. Точно так же они ошиблись в том, что касалось хода событий, внушив себе иллюзии относительно проектов Гитлера и веса Франции во время военных действий или в конце войны.
Перемирие не обязывало этих политиков выдвигать лозунг Национальной революции и еще менее — выступать с инициативой принятия статуса евреев. Глядя из Лондона, я предпочитал думать, что самые отвратительные заявления и действия Виши были следствием давления «победителей», а не выражением воли руководителей французского государства. Документы, ставшие известными сегодня, делают уже невозможной такую интерпретацию, по крайней мере в большинстве случаев. Антианглийская, антисоюзническая, антисемитская пропаганда выражала предрассудки и пристрастия адмиралов, контрреволюционных интеллектуалов, фашистов или полуфашистов, которых поражение сблизило в их ненависти, если не в чаяниях. Развернув такую пропаганду, вишисты отнюдь не подготовили французов к возобновлению борьбы, но обрекли себя на изоляцию, символом и выражением абсурдности которой стало самоубийство флота 125 в Тулоне.
Когда Сирия, Северная Африка, французские колонии стали объектами английской или американской «агрессии», правительство Виши приказало их губернаторам или военачальникам сопротивляться до конца. Позже в Виши оправдывали эти приказы боязнью германских репрессий в случае, если бы французы за пределами метрополии слишком легко присоединились к англо-американцам; лишь адмирал Офан решился направить адмиралу Дарлану телеграмму, уверяя его в том, что Маршал в глубине своей души одобрял соглашение [о прекращении огня], подписанное с англо-американскими «захватчиками». Я сомневаюсь, что только опасение германских карательных мер побудило даже лучших из вишистов превратить в Сирии ритуальный «бой чести» перед сдачей в плен в настоящее сражение (исходя из предположения о том, что такой бой являлся неизбежным). Еще в 1943 году на Мадагаскаре несколько недель продолжалось сопротивление англичанам. Ни одна из вишистских команд не свела к минимуму неизбежную плату за перемирие.
В наполовину оккупированной Франции политическая жизнь не остановилась, продолжалась она и за ее пределами. В Виши оспаривали друг у друга власть «аттантисты», сторонники выжидательного курса, и коллаборационисты, для чего все они добивались расположения Маршала, сохранение престижа которого казалось им до самого конца необходимым. Ни адмирал Дарлан, ни Пьер Лаваль не захотели целиком связать себя с гитлеровской авантюрой. Но этот последний был настроен наиболее пронемецки среди аттантистов, и оба они вели переговоры с победителем — то для того, чтобы расположить к себе фюрера, исходя из предположения о германской победе, то для того, чтобы умерить жестокость оккупационных порядков. Вишистские чиновники происходили из различных кругов, среди них были люди, пережившие Третью республику, крайне правые доктринеры, технократы, фашиствующие интеллектуалы. Те, кто оставался в Париже, нападали на тех, кто переехал в Виши, обвиняя их в стоянии между двумя лагерями. Виши 1944 года с Деа 126 или Дорио 127 уже никак не походил на Виши 1940 года с роялистами, такими как Рафаэль Аллибер.
Если Жан Монне или Андре Моруа уехали в Соединенные Штаты, то большинство французов, оказавшихся в Лондоне к моменту перемирия, решили возвратиться во Францию. Они были движимы разными чувствами, подчас благородными. Некоторые люди, навсегда оставшиеся привязанными к делу союзников, хотели разделить со своими семьями испытания предстоящих лет. Другие полагали, что еще не наступил момент разрыва с правительством, которое обладало — вопреки тому, что написал в первом номере «Франс либр» Рене Кассен, — почти всеми атрибутами законности (или легитимности — об этом будут спорить бесконечно). Именно в Виши находились постоянные резиденции послов Советского Союза и Соединенных Штатов, аккредитованных при французском правительстве. 18 июня 1940 года генерал де Голль совершил жест 128, моральная значимость которого не уступала значимости политической. Очевидно, сам ход событий заставил бы его после войны возглавить временное правительство Республики, если бы даже он не потребовал немедленно и с таким пылом предоставить ему статус, как можно более близкий к статусу правительства в изгнании (который имели правительства ряда оккупированных стран).
Журнал «Франс либр», созданный в 1940 году по инициативе самого Генерала, входил в движение Свободной Франции, но никогда не являлся голлистским. Первый номер издания разочаровал и, вероятно, немного рассердил Генерала, поскольку его имя на страницах выпуска упоминалось лишь один раз, в скобках[99]. Он с улыбкой обратил на это внимание Лабарта. Несколько месяцев спустя де Голль направил в редакцию журнала письмо, в котором воздавал должное своему начальнику Рейно. В начале 1941 года Лабарт не помышлял о разрыве с Генералом: он хотел, чтобы тот оценил его заслуги в той мере, в какой сам Лабарт их признавал за собой.
98
Стало привычным употребление слова холокост, имеющего религиозный оттенок, слово геноцид мне представляется более точным.
128
То есть осуществлять связь человека с мировой историей.
99
В своей статье, опубликованной в этом номере, Рене Кассен осуждал перемирие и ставил под сомнение законность и легитимность правительства маршала Петена.