Шаги по отношению к Пекину и Москве не связывались исключительно с поиском выхода во Вьетнаме. В любом случае Соединенные Штаты когда-нибудь восстановили бы дипломатические отношения с Пекином, отношения тем более нормальные и полезные, что спор между двумя столицами марксизма-ленинизма, преданный начиная с 1963 года гласности обеими партиями, предоставлял дипломатии Соединенных Штатов очевидные шансы. И Москва и Пекин помогали Северному Вьетнаму, что, однако, их не примиряло друг с другом. Американский диалог с Пекином мог повлиять на позиции Москвы по отношению к Соединенным Штатам и Вьетнаму.
Глядя назад, не кажется, что эта дипломатия, которая и сегодня остается полностью понятной, изменила ход событий во Вьетнаме. Коммунистический режим Севера не испытывал в 1972 году недостатка ни в артиллерии или в ракетах, поражающих бомбардировщики, ни в танках или снаряжении, необходимых, чтобы начать весеннее наступление. Договоры ОСВ закрепляли паритет между Соединенными Штатами и СССР; записанные на бумаге требования хорошего поведения не запрещали Москве оказывать «братскую помощь» «национально-освободительным» движениям. Разрядка несколько изменила стиль, но не суть соперничества между двумя великими державами. Если бы Р. Никсон и Г. Киссинджер не сами руководили дипломатией Соединенных Штатов, они изобличили бы иллюзии разрядки. И потому в книге, которую Р. Никсон опубликовал в 1981 году, — «Третья война», он развивает философию международных отношений, мало соответствующую тому энтузиазму по отношению к разрядке, который проявлял в Пекине или в Москве.
Верил ли сам Киссинджер в разрядку, в сеть соглашений, при помощи которых он надеялся стреножить, а затем приручить революционное чудовище? Быть может; но он добавлял, что эта политика требовала сильной, бдительной Америки, полной решимости ответить на любую попытку Москвы совершить агрессию или предпринять подрывные действия. Начиная с того момента, когда эта политика стала казаться выражением раскола Америки, уставшей от своего имперского бремени, она была обречена. Однако с 1973 по 1976 год, во время и после уотергейтского скандала, Сенат контролировал вплотную любую операцию за рубежом. Он отказался выделить средства, которые Киссинджер хотел потратить на то, чтобы не допустить победы в Анголе партии, связанной с Москвой и поддержанной кубинскими войсками.
Даже после отставки Никсона, продолжая проповедовать твердость, Киссинджер сохранил курс на разрядку. Он посоветовал президенту Форду не принимать Солженицына. Когда я упрекнул Киссинджера, сказав, что он стремится не задевать чувства кремлевских олигархов, то сначала услышал от него: «Что бы мы подумали, если бы они принимали наших диссидентов?» Я ответил ему, что у нас нет диссидентов, равных советским, и он больше не спорил. В сущности, Киссинджер, будучи у власти, колебался между двумя позициями, которые он считал совместимыми или мечтал видеть таковыми: с одной стороны, продолжение политики containment в самой решительной ее форме — не допустить прихода к власти коммунистов в Чили, в Италии, в Анголе, с другой — договоры об ограничении стратегических вооружений, соглашения в области торговли, техники, двустороннего сотрудничества с Москвой. Советский Союз как революционную державу следовало сдерживать; Советский Союз как одна из двух великих военных держав стремился занять в мире место, соответствовавшее его мощи, и следовало давать ему удовлетворение, в котором к тому же Соединенные Штаты не имели возможности ему отказать. Противостоять идеологически-военному империализму, с одной стороны, интегрировать это alter ego Соединенных Штатов в мировой концерт — с другой, ни одна из этих ведущих идей не вызывает критики. К несчастью, каждая из названных идей требует своего языка — слабость, может быть, неустранимая в демократическом обществе; и в силу обстоятельств — Вьетнам, Уотергейт, внутренние распри — Киссинджер лишь частично преуспел в тех или иных из этих дел.
XXIV
ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ КРИТИКЕ
Мои книги «Имперская республика. Соединенные Штаты в мире (1945–1972)» и «Осмысление войны. Клаузевиц» («Penser la guerre, Clausewitz») имеют мало общих черт, хотя обе родились из курсов лекций, прочитанных в Коллеж де Франс — первый в 1970/71 учебном году, второй — в 1971/72-м. Но даже и в этом отношении между ними есть различие. Я прочитал курс, посвященный внешнеполитической деятельности Соединенных Штатов, потому что подписал контракт с одним американским издательством. Напротив, мой курс лекций о Клаузевице подтолкнул меня в конечном счете к попытке интерпретации знаменитой книги стратега «О войне» и теорий его последователей.
С одной стороны, историческое повествование, с другой — реконструкция чужой мысли; в одном случае Соединенные Штаты третьей четверти XX века, в другом — размышление о прусском офицере, глубоко переживавшем катастрофу своей родины, ликовавшем при ее возрождении, зачарованном ненавистным для него врагом — Наполеоном. Объединение этих двух книг иной связью, кроме случайной и личной, кажется на первый взгляд искусственным. Мне думается, однако, что связь тут есть и что она знаменательна.
Первоначально мне хотелось назвать эту главу «Взгляд в прошлое». Внешнюю политику Соединенных Штатов я комментировал по ходу событий, начиная с конца Второй мировой войны и вплоть до заключения мирного договора с Северным Вьетнамом в 1973 году. Поэтому в книге я критиковал себя самого или, точнее, сопоставлял свои тогдашние оценки с целостным восприятием, которому способствовали временное расстояние и частичное открытие архивов.
Моя работа о Клаузевице представляет собой исследование истоков (или одного из истоков) современной стратегии. Войны XX века, атомная бомба ниспровергают, по крайней мере по видимости, классические идеи, побуждают пересмотреть искусство дипломатии, как и искусство вести войну. Со времен Наполеона военачальники всех лагерей были одержимы идеей победы-уничтожения, разгрома сил противника как прелюдии к миру, самовластно продиктованному победителем. Наполеоновская диалектика вела Европу от Сараева к Хиросиме, от бомб террористов, предназначенных для одного человека, к атомной бомбе, дыхание и огонь которой убивали, не выбирая, десятки тысяч мирных жителей. Уже в 1951 году я написал по поводу корейской кампании статью «О мире без победы» и немного позже другую — в «Буллетин оф атомик сайентист» («Bulletin of atomic scientists») — «A half century of limited war»[247].
Таким образом, вопреки всем различиям, существует родство — касающееся не столько истоков, сколько характера авторской любознательности, — между двумя исследованиями, одно из которых посвящено дипломатам имперской Республики, а другое — теоретику войны. Прусский стратег лучше, чем кто-либо, понял, что такое безудержная эскалация, и, чем старше он становился, тем охотнее признавал, что война редко развивается согласно своему чистому концепту. В течение четверти века Соединенные Штаты избегали безудержной эскалации, несмотря на смертельный конфликт с Советским Союзом и на огромность ставки. Нужно ли полагать, что безмерная мощь ядерного оружия положит конец фазе тотальных войн? Помогает ли Клаузевиц осмыслить войну, единую в своем концепте и многообразную в своих исторических проявлениях?
«Имперская Республика» была моей первой попыткой написать книгу по истории, более того — повествование. Но как рассказать о внешнеполитической деятельности Соединенных Штатов на протяжении четверти столетия? Первая трудность — это разбивка на части. Можно ли отделить этот период от двух предшествующих веков? Это первое препятствие я преодолел в прологе из полутора десятка страниц под заголовком «Остров-Континент», который снискал похвалу французского издания «Таймс литэрари сапплемент» («Times Literary Supplement»).
Понятие Острова-Континента принадлежит одному знаменитому английскому геополитику, оказавшему влияние на немецкую школу К. Хаусхофера, а именно X. Дж. Маккиндеру, который в своих книгах, в частности в «Democratic Ideas and Reality», изучал борьбу между сушей и морем, между сухопутной державой и державой морской. Морская держава удерживает свое господство только при условии обладания экономической базой, обеспечивающей ее достаточными ресурсами. Рим одержал победу над Карфагеном, потому что завоевал господство на морях. Англия завоевала господство на морях после того, как стала действительно островом; у нее не стало больше потенциально враждебного соседа, когда Шотландия оказалась включенной в состав Соединенного Королевства.
247
«Полвека ограниченной войны» (англ.).