Он выхватил из-за пояса топор и пошёл крушить ближайшие кедры. Он знал, что эти деревья особенно любезны сердцу богини. Уничтожая их, он убивал в себе трепет перед ней. Когда первый бешеный порыв его иссяк, он вернулся к Энкиду. Посмотрел в его водянистые глаза, приложил руку ко лбу и окаменел. Кожа зверочеловека уже похолодела и приобрела сероватый отлив. Гильгамеш торопливо нагнулся, поводил ладонью перед его лицом, приник ухом к груди. Он сидел, не шевелясь, пытаясь уловить хоть малейший стук, но тело Энкиду было мертво. Не желая верить этому, Гильгамеш ещё долго сидел и вслушивался в пустоту. Потом медленно обмяк и сполз на землю. Зажмурив веки, он прижал к глазам кулаки и издал истошный вопль, камнепадом прокатившийся по молчаливому лесу. Взлетела с ветки вспугнутая сова, забегали встревоженные мыши, протопал, громко сопя, деловитый ёж, а где-то далеко, в самой низине, тоскливо завыл одинокий волк. Некому было разделить боль Гильгамеша. Одна лишь природа вторила ему.
Глубокой ночью странное чувство пронзило Нинсун. Ей показалось, будто из жизни ушёл близкий ей человек. Она открыла глаза, резко села в кровати. "Гильгамеш", - обожгло её ужасное предчувствие. Вскочив с ложа, она бросилась прочь из опочивальни. Неудержимая сила влекла её на крышу. Невесомым привидением летела она по коридорам, пугая редких стражей. Голые ступни её звонко шлёпали по известковому полу. Душная ночь липла к коже застоявшимся воздухом. Она взбежала на крышу, раскинула руки, глубоко вдыхая запах реки и конопляных колосьев. Обсыпанный звёздным бисером небосвод дрожал над нею мерцающей тьмой. Круглолицый Нанна лучился мертвенным светом, окружённый слабо переливающейся дымкой. Где-то в деревне заливалась собака, наперебой свиристели соловьи.
Не в силах унять волнение, Нинсун простёрла руки к небу и запричитала:
-- Над тем, кто далеко, рыдаю я в тревоге,
-- О том, что он исчез и не вернётся уж.
-- Мой сын, моё дитя, ещё ли ты в дороге,
-- Иль угодил уже в мир мечущихся душ?
-- С ветвей священных кедра стенанья посылаю,
-- С Эанны, где рождён ты был и набирался сил,
-- Пусть слышат боги все, их помощь призываю
-- Из дома господина, где ты недавно жил.
-- Мой плач - о ячмене, что в поле не родится,
-- Мой плач - о том зерне, что колоса не даст,
-- Мой плач - о реках тех, где рыба нерестится,
-- И о волах мой плач. Кто корму им задаст?
-- Мой плач - о тростнике, чей род иссякнуть может,
-- Мой плач - о тех лесах, что опустеют враз,
-- Я плачу о садах. Кто им поможет, боже?
-- Мой плач - о человеке. Что будет с ним без нас?
Гильгамеш похоронил Энкиду в разворошенной норе Хувавы. Ему нечем было выкопать могилу, поэтому он просто расширил стенки логова ножом. Засыпав тело друга землёй, он долго ещё сидел на краю погребения и безутешно вздыхал. Небо начало светлеть, звёзды померкли, горизонт подёрнулся слабым сиянием. Приближалось утро. Над растущим неподалёку кустом терновника разлилось зыбкое свечение. Гильгамеш поначалу не обратил на него внимания, но свечение становилось всё ярче. Оно расходилось короткими лучами, озаряя неверным светом пространство вокруг себя. В конце концов вождь заметил его. Озадаченный странным явлением, он приблизился к кусту и остановился в нерешительности. Поднявшийся зябкий ветер как будто нашёптывал ему: "Не подходи! Не подходи!". Гильгамеш недоумённо оглянулся и присел на корточки. Ему почудилось, что он слышит голос. Это не был звук человеческой речи, доносимый издалека загулявшим ветром. Голос звучал где-то рядом, он был насыщен и густ, но в то же время бесплотен. Казалось, сам воздух исторгал его, заворачиваясь в тончайшие струны.
-- Здравствуй, Гильгамеш!
Вождь вздрогнул и резко поднялся, дико озираясь.
-- Кто говорит со мной? Покажись, чтобы я видел твой облик.
-- Я пред тобою, Гильгамеш. Ты осязаешь моё прикосновение, чувствуешь моё дыхание. Протяни руку - и ты коснёшься меня. Плоть моя разлита над землёю, я повсюду, в каждом косном теле, в каждой травинке, в каждом муравье. Я - сама жизнь.
-- Господь Энлиль, не ты ли беседуешь со мною?
-- Истинно так, Гильгамеш.
Вождь побледнел и бухнулся на колени.
-- Отчего же не приходил ты так долго? Отчего позволил совершиться несправедливости? - воскликнул он с укоризной.
-- Негоже богам мешаться в дела людские, когда дела эти не колеблют основ мироздания. Чем был бы разум человеческий, если бы небожители неотступно следовали за смертными в их трудах и заботах?
-- Мне тяжко слышать это, Энлиль. Выходит, наши мольбы напрасны?
-- Тебя огорчает это?
Гильгамеш поник головой.
-- Я скорблю по смерти друга, который мог бы жить, если б ты протянул ему спасительную длань.
-- Ты слишком самонадеян, Гильгамеш. Гордыня лишает тебя благодарности. Вспомни, откуда пришёл Энкиду в этот мир.
Вождь непонимающе нахмурился.
-- К чему ты клонишь, боже?
-- Думал ли ты когда-нибудь, почему он так похож на тебя?
-- Видно, богам было так угодно, - пожал плечами вождь.
-- Я открою тебе правду. Владыка гор Сумукан сотворил Энкиду неотличимым от тебя, дабы свести вас вместе. Инанна, владычица твоего города, подвигла его на это, желая вернуть Дому неба утерянное величие. Она всегда помогала тебе, спасая от стрел врагов и козней злопыхателей. В тебе она увидела возрождение древней урукской мощи. Но ты слаб и непостоянен, сомнения гложут твою душу. Ты ищешь утешения у близких, не зная, что близкие твои столь же слабы, а временами - своекорыстны. Поэтому она решила создать Энкиду, чтобы он стал верной опорой тебе. Вы как двулезвийный топор должны были рассечь оковы, тяготевшие над Уруком, и восторжествовать над теми, кто противится его славе. Но теперь Хувава повержен, имя твоё воссияет в невиданном блеске, и нужда в зверочеловеке отпала. Отныне ты сам способен вершить великие дела. Дерзай, Гильгамеш!
-- Выходит, Энкиду был обречён?
-- С того мгновения, как нога его ступила на урукскую пристань, над ним неотступно кружились демоны смерти. Такова судьба, Гильгамеш, и даже мы, боги, бессильны против неё.
-- Неужто нет способа воскресить его?
-- Тот, кто однажды попал в подземный мир, уже никогда не увидит солнечного света. Таково непреложное правило, которое никто не смеет нарушить.
-- Ах, зачем вы создали мир таким несправедливым? Зачем мы должны неустанно думать о смерти и оплакивать безвременно ушедших?
-- Есть силы, которые выше нас. Всемогущие ме, хранимые в обители Энки, распоряжаются законами бытия. Мы не можем их преступить. Но нам по силам обратить их во благо или во зло человечеству.
-- Не верю! Я не верю тебе! Ведь даровали же вы бессмертие Зиусудре, единственному выжившему во время потопа. Так отчего Энкиду лишён такой милости? Отчего мы все не знаем бессмертия?
-- Оттого, что люди, наделённые бессмертием, суть боги. Такими вас слепил Энки. Во всём вы схожи с нами, кроме двух вещей: знания о природе мира и обладания бессмертием.