Терпение Глена иссякло.
— Не касается? Еще как касается, маг. Потому что справляться с Проклятым даром мне помогает твоя невеста. Ее душа, как незыблемая глыба, об которую магия, злость, ярость разбиваются вдребезги. Она такая смешливая, беззаботная, веселая, ранимая… Но внутри… внутри она другая.
— Что значит «другая»? — мигом насторожился собеседник.
— А какая разница? Тебя же это не касается, — передразнил колдун, а потом перевел дыхание, собираясь с мыслями, и снова ринулся в атаку: — Ведь ты никто! Ты…
— Довольно. Говори по делу, — Грехобор не повысил голоса, но Глен осекся. По коже пробежал холодок.
— По делу?
— Да, — мужчина устало прикрыл глаза, и на какое-то время в комнатушке воцарилась тишина.
Глен не знал, как начать разговор, а маг выдерживал паузу. Наконец, посчитав молчание достаточным, он произнес:
— Вот что, колдун. Ваша братия таких, как я, не жалует. Вы принимаете за равных разве что малышей и подростков, еще не потерявших имя, поэтому сам факт твоего обращения ко мне настораживает. Ты чего-то хочешь. Говори, чего.
— Узнать, как… — выдавил из себя Глен и уже хотел было продолжить, объяснить сидящему напротив, то, что знал сам, хотел достучаться до его равнодушного давно мертвого сердца, но темный туман, мгновенно окутавший собеседника, заставил колдуна проглотить почти сорвавшиеся с губ слова. Впрочем, маг и без этих слов прекрасно все понял.
— Этот вопрос не поднимается, — ровным голосом сказал Грехобор, поднимаясь на ноги. — Пошел вон.
— Вот как, значит? Таких, как ты и подобных тебе собираются истребить под корень, уничтожить без следа, а ты не желаешь помочь? Равнодушно гонишь меня прочь? — разозлился собеседник.
Грехобор спокойно ответил:
— А теперь подумай, Глен, и подумай обстоятельно. Колдуны ненавидят магов. Ведь так? Ненавидят по очень понятной причине — не было бы нас, вы остались бы людьми. А мы… мы даже не знаем, каково это — быть людьми. Но вы знаете, и от того потеря еще горше. Нас ждет Клетка Магов, а потом мы живем, пусть это и сложно назвать жизнью. А вы с момента получения дара обречены на смерть. Более того…
— Маги помогают дэйнам истреблять колдунов, — с ненавистью выдохнул Глен.
— Да. А теперь объясни мне, колдун, почему бы я вдруг должен тебе подыгрывать? Даже если все маги перемрут, ни один человек не станет по нам горевать. А уж вы-то и подавно. И чего же ты так всполошился, а? С чего вдруг воспылал любовью к таким, как я?
— Потому что правила изменились, — Глен смотрел на Грехобора, а в груди разливалась горечь напополам с отчаяньем.
Этот маг такой же пустой внутри, как и остальные. Дети еще могут быть спасены, эти же… они и впрямь не люди. Нет в них ничего человеческого. Лишь обличье. Однако колдун попытался в последний раз достучаться до собеседника и потому сказал:
— Поразмысли, если еще есть чем. Магов истребят, а следом за вами наступит наш черед…
Грехобор пожал плечами, давая понять, что все это ему ясно, и уточнил:
— Вот только какая разница именно тебе? — он внимательно осмотрел колдуна. — Ты-то ведь уже мертв.
Перепутье. Маркус
— Что-то вы зачастили меня навещать, небожители, — усмехнулся Жнец, глядя на приближающегося Маркуса.
— Я не первый?
— Ты всегда был немного позади, — мужчина снова усмехнулся. — Что вполне объяснимо для полубога.
— А ты все подмечаешь, — задумчиво промолвил собеседник.
— Чего ты хочешь?
— Сам знаешь. Ты все знаешь.
— И какая мне от этого польза? Я лишь страж Перехлестья. И мне неинтересны чужие игры.
— Согласен. Но я знаю, что тебя увлечет, — небожитель протянул Жнецу тонкий свиток. — И знаю, что смогу дать то, чего ты хочешь.
— Все вы думаете, будто вам ведомо, чего я хочу, — мужчина вздохнул, принимая свиток. Развернул его, изучил содержимое, а потом коротко бросил:
— Уходи, божок. Тебе тут не место.
Перехлестье. Дэйн и призраки прошлого
Выйдя из харчевни на свежий воздух, дэйн задумался. Как ни хотелось ему быстрого и скорого суда над магом и вздорной стряпухой, он не мог не понимать, что во всем случившемся виноват был… сам. Ну, кто его тянул за язык? А самое главное — зачем? Ведь в душе-то он вовсе не жаждал смерти Грехобора. Да и с Василисой — нареченной его — тоже ничего делать не собирался. Какие-то диковинные и уж слишком противоречивые желания им овладели… Стоп. Дэйн выпрямился, заново вспоминая случившееся в харчевне. А с чего они, собственно, вообще возникли, эти желания? С чего…
— А-а-а, здрав буде, сокол ясный, — скрипучий, полный добродушия и искренней радости голос отвлек мужчину от размышлений. — Чегой-то ты такой озадаченный, а, дэйн? Все никак ту кикимору лесную не сыщешь? Шаришь, шукаешь, ан нет ее? Таится поганка коварная?
— Здравствуй, дед Сукрам, — дэйн поприветствовал старика легким кивком и искренне ответил. — Не до поганки было.
Сидевший на облучке скрипучей телеги старичок осуждающе покачал головой:
— Это ты зря. Старая Шильда, стервоза редкостная, таких каверз натворить может, разгребать замаешься. Вот, как сейчас помню, лет эдак сорок назад…
— Старая Шильда? — перебил собеседник, но, заметив, как старик сердито нахохлился, осекся.
— Она, — важно ответил дед, обрадованный такому почтению. — Я ее силушку лютую в нашем лесу еще лет восемь назад почуял. Пришла помирать. Думал, так и сгибнет, а вот поди ж ты — уперлась кочерыжка старая, решила сама выбрать преемницу — вот и терпела лютые муки восемь лет кряду. Вот же народ эти бабы, да? На что угодно пойдут, лишь бы насолить!
— Много ты знаешь, дед, — усмехнулся дэйн и, придержав фадира, забросил себя в седло. — Откуда вот только?
— Дак… — старик тронул поводья, и старая кобылка, уныло покачивая головой, побрела вперед. Дэйн, придержал своего скакуна, вынуждая гордое животное шагать в ногу с тощей клячей. — Народ-то нонче болтливый. Отчего ж не поделиться со стариком-торговцем сплетнями да слухами? Себе развлечение, ему забава. Мне такое ведается, чего тебе и не снилось.
— Это что же, например? — усмехнулся собеседник.
— Что, что… А вот хотя бы… — Сукрам замолчал, глядя вперед.
Привыкший к этим его старческим причудам, дэйн просто ехал рядом и безмолвствовал. Путники двигались прочь из города, петляя по извилистым улочкам, и, казалось, дед уже и вовсе утратил нить беседы и позабыл, о чем, собственно, велась речь. Однако когда городские ворота остались за спиной, старичок рассеянно направляя свою кобылку в лес, вдруг снова оживился и продолжил, как ни в чем не бывало:
— Хотя бы, что Морака зачем-то явилась в Аринтму, надев личину человека.
— Морака? Ты уверен?
— Да, — закивал дед и почесал жидкую бороденку. — Пришла проклятая, кровушку нашу пить да козни плести.
Палач магов задумался. Что ж. Если сплетни Сукрама верны, то это многое объясняет — и странное для дэйна поведение, и то, что вдруг все нити власти разом выскользнули у него из рук, рассыпались, перепутались и превратились в безобразную мешанину. Морака, старшая сестра богини любви, терпеть не могла, когда жизнь текла упорядоченно и гладко. Эта коварная и жестокая богиня постоянно устраивала всевозможные происки и каверзы, направленные на всех подряд. Она никому не благоволила, а потому никто из живущих не чтил ее. Какой смысл поклоняться той, от которой не дождешься ни милости, ни помощи, ни снисхождения?
Морака. Надо сказать Шахналу.
— Как там девка-то? — вдруг спросил Сукрам. — Прижилась, аль нет?
— Прижилась, — дэйн прикрыл глаза, пытаясь уловить силу мага. — Стряпухой хлопочет у Багоя, жениха нашла.
Старик с удивлением посмотрел на собеседника.
С каждым шагом, отдалявшим его от города, Палач магов все больше и больше походил на себя обыкновенного, того, с кем дед виделся очень часто. Старому торговцу нравился дэйн. Спокойный, гордый, мрачноватый, он не был лишен столь редкого среди других дэйнов чувства справедливости. И тем отличался от своих братьев по служению, хоть и не показывал этого. Его чувства и переживания были скрыты и загнаны глубоко внутрь сердца. С виду дэйн был такой же бездушный, как и все остальные. Вот только… дед улыбнулся своим мыслям, пряча усмешку в бороду. Занятный он.