Испугавшись угрозы, а может, просто не имея более сил противостоять тому, кто заведомо сильнее, Зария осторожно пригубила. Питье оказалось прохладным и ароматным. Каждый новый глоток облегчал боль, заставлял кровь быстрее бежать по жилам, бодрил, наполнял силами. Казалось — вот-вот встанешь и горы свернешь.
А на вкус это был обычный чай, из тех, что хозяйки готовят всю весну и лето — щавель, листья мяты, малины, смородины… Чуть-чуть сладковатый и бодрящий. Но в нем был запах молодой листвы и весенней земли, ландышей и дождя, земляники и сосновой смолы. Невозможно описать, но Зарии казалось, будто она пьет лето! Жаркое, грозовое, ягодное, с яркими радугами…
Вот тонкие пальцы вцепились в кружку. Девушка судорожно делала глоток за глотком, давясь, почти захлебываясь, повинуясь безумному, неодолимому, упоительному желанию жить. Чужие глаза бесстрастно наблюдали за ней, но вот чернушка сделала последний глоток, Васька моргнула… и снова стала прежней — беззаботной болтушкой с ямочками на щеках.
— Непутевая ты! — напустилась она на свою подопечную. — Совсем балда? Не евши, из дома выходить? Садись, я лепешек нажарила. Сейчас перекусишь, сразу лучше станет. У меня так раньше было, проспишь на занятия, подскочешь, побежишь, даже стакан воды не выпьешь, а потом ка-а-ак скрутит — и тошнота, и дурнота, и пятна белые перед глазами… Есть надо по утрам.
Держа эту нравоучительную речь, она продолжила возиться у плиты.
Ну да. Есть. Зария с опаской покосилась на Лису, а когда стряпуха вышла из кухни во двор, сорвалась с места и шатающимся бегом влетела в зал харчевни. Взгляд привычно выцепил среди сидевших дэйна, и девушка уже кинулась к нему, но…
«Маги и колдуны — зло. Всякий, кто приютит мага — преумножает зло. Дэйны — еинственные спасители».
«Непутевая ты!»
«Всегда открывайте дверь дэйну».
«Сейчас перекусишь, сразу лучше станет».
Не могла.
Видимо, она и правда — проклятый всеми урод, раз не может подойти к дэйну и отдать ему Василиску. Не подругу, не родственницу, чужую странную девку, но… ничего плохого ни разу наследнице лантей не сделавшую. А в жизни Зарии таких людей не было. Может, только Багой… на свой лад.
И вот как этих двоих предашь? Одна — колдунья, другой — корчмарь, колдунью приютивший и — страшно подумать даже! — позволявший ей стряпать для стольких людей!
А вот она — Зария — ненавидимая всеми, но ничего плохого только от этих двух людей не видевшая. Как подойти, как наушничать? Что сказать? Да и надо ли? Не заметил дэйн колдовства — сам виноват. Этим нехитрым доводом оправдав себя, хромоножка вернулась на кухню и принялась чистить лук.
Глен и темные делишки
Он очень любил ночь.
Самое искреннее время суток.
Ночью, под покровом темноты, каждый из живущих мог быть самим собой — колдуном или магом, гулящей девкой или вором, страстным любовником или неверной женой… Ночью никто не притворялся. Темнота не скрывала людские пороки, но выводила их на свободу, а луна изредка освещала, показывая то, что пытались утаить.
Одним словом, он любил ночь за отсутствие добропорядочной лжи, за возможность быть тем, кем был на самом деле. Вором. Отступником. Сиротой. Колдуном-перевертышем. Человеком, которого никто не ждет. Тем, о ком никто никогда не заплачет. Да, ночь таким, как он, всегда нравилась больше дня.
Запустив пальцы в волосы, он вздохнул. Никогда за всю свою жизнь не сидел ночью дома. С того самого дня, как его — ребенка — выкинули за порог в темноту и холод. Да, с той поры Глен проводил на улицах города каждую ночь.
Страх? Нет. Свобода. Предвкушение.
Воспоминания захлестнули волной, моля подчиниться зову ночи и выйти вон из тесной комнаты… мужчина еле слышно застонал и стиснул зубы, усилием воли отгоняя опасные мысли. Нельзя, нельзя. Сейчас никак нельзя.
Вот только настроение из плохого сразу же стало отвратительным.
Темная сущность магии поднималась в груди удушающей волной, грозясь выплеснуться на любого, кто окажется рядом. Она рвалась прочь, искала выхода, будоражила, волновала, пуская по нервам крупную дрожь. Со своим даром он научился справляться давно и без труда держал его в узде, но этот, новый… С таким ему еще не приходилось бороться. Подчинять эту силу получалось до крайности плохо…
Тот дар, что обрушился на беглого колдуна в избушке умирающей ведьмы, дар, который он схлопотал, оттолкнув девчонку, и подставившись, не поддавался контролю. Оглянувшись, Глен смерил тяжелым взглядом спящую девушку. Каштановые кудри разметались по подушке, лицо кажется трогательно безмятежным… Просто пастораль — невинная пастушка на отдыхе! Колдун хмыкнул. Еще бы она не понравилась дэйну! Такая хорошенькая.
При воспоминании о дэйне, всплыл в памяти и недавно подслушанный разговор. Темная сторона магии всколыхнулась. Надо выйти. Нужно донести до колдунов города то, что стало известно Глену, нужно спасать людей, нужно заставить сопротивляться. Сейчас, когда им всем уже нечего терять, мало кто откажется…
— Не мельтеши, — этот приказ, отданный сонным голосом, заставил его замереть. — Успокойся. Голова от тебя болит уже.
Лишь во сне она слышала его и воспринимала, как равного. Лишь во сне с ним разговаривала. Как же это злило! Маг шагнул вперед, чтобы разорвать, наконец, нити, связывающие их мысли, когда девушка вдруг улыбнулась. Так ласково, с такой добротой, пониманием и с толикой лукавства… так, как не улыбалась никому. Злоба схлынула, оставив после себя лишь оцепенение. И через это оцепенение, наконец-то, пробился еле слышный зов… зов, который мужчина не мог оставить неуслышанным.
— Мне нужно идти, — тихо сказал он.
— Куда-а-а? — капризно поинтересовалась спящая. — Ну, куда тебя несет?
И она потерлась носом о край одеяла:
— Нечего шастать по ночам. Спи.
— Нет.
Снова сопение. На этот раз попыталась спрятаться под подушку и еще пробубнила оттуда:
— Отстань. Мне твое бухтение спать мешает. Завтра вставать рано.
— Мне надо идти, слышишь? — он начинал злиться, вот же строптивая кобыла!
— Сам ты «кобыла».
— Ей нужна помощь! — прошипел Глен, склоняясь над ложем.
Глубокий вздох. И согласный кивок.
— Ладно. Топай. Только не зуди. Я хоть высплюсь.
— Твою ж систему! Одно дело — топографический кретинизм — право с лево перепутать, свернуть не туда, дорогу обратную не запомнить. Но совсем другое — кретинизм врожденный. Это все равно как потеряться на детской площадке. Стоишь такая — справа песочница с грибком, слева качели в виде слоника, напротив твой дом, а ты потерялась. Как такую барышню назовут? Цензура не позволяет говорить правду. А кретинка — это слишком ласковое слово, совершенно не отражающее глубинную суть явления.
Вроде и головой не билась, и в детстве не роняли, но вот поди ж ты — кретинизм растет и развивается. Нет, мало путешествий между мирами, решила еще найти на свою толстую… — Василиса осеклась, огляделась, и продолжила:
— На свои нижние 110 сантиметров новых приключений. Зачем? Вот зачем ты решила прогуляться перед сном? Вася, я тебя не понимаю. Ты в своем-то городе периодически плутаешь. А уж здесь? Вот как меня угораздило связаться с тобой, такой дурой? Как теперь обратно идти? А самое главное — куда? Где это «обратно» впереди или сзади? Справа или слева? Где?
Девушка огляделась, чтобы еще раз убедиться в том, что жизнь преподнесла ей пренеприятнейший сУрпрЫз.
Стряпуха стояла в темноте незнакомого переулка. Ни огонька, ни искорки, ни фонаря. Ни-че-го. Если идти, так только наощупь, да и то неизвестно куда. К тому же, наощупь идти не хотелось. Кто его знает, чего там нащупаешь, может, сама не рада будешь? В итоге, Лиска не нашла ничего лучше, чем просто сесть на порог ближайшего дома и начать диалог с самой собой.
Привычка полезная, заставляет мозг работать, да и зловещую тишину ночи разбавляет. О том, что кто-то, исполненный вовсе не рыцарских побуждений, может выйти на ее бормотание, девушка не думала, то ли в силу усугублявшегося кретинизма, то ли в силу необъяснимой уверенности в том, что не для того она в этот мир попала. А, следовательно, кто-то должен ее спасти. Вот так вот ворваться в тишину ночи на горячем боевом коне, подхватить на руки, забросить в седло и помчаться в рассвет.