— A Time is Money.[966] Вотъ ужъ глупѣе ничего не слышалъ. Время — это вся жизнь, счастье и все, а не деньги. А то въ Киссингенѣ, только я пріѣхалъ ночью, утромъ сладко заснулъ — Драмъ да дамъ. Эти штендхенъ Каренину. Разбудили, разбойники.[967]
— Ну что жъ, и очень хорошо. Принцесса разсказывала мнѣ, что у нихъ [?]
— Алексѣй Александровичъ? А онъ тамъ былъ. Говорятъ онъ очень былъ...
Кити, собиравшаяся уходить съ Варенькой, остановилась послушать о Каренинѣ.
— Какъ же, узнали его важные чины, ему каждый день штендхенъ. Боленъ не особенно, но убитъ.
— А что?
— Да не ладно, говорятъ, съ женой. Мнѣ говорили...
Кити остановилась, чтобы послушать о Каренинѣ, а Князь оглянулся на нее, чтобы узнать, ушла ли она, для того чтобы разсказать про Каренина. Она поняла это и ушла съ Варенькой на свою обычную, бывшую самымъ любимымъ ея временемъ, прогулку по саду. Во время этой прогулки были ихъ самые задушевные разговоры.
* № 60 (рук. № 37).
Въ разногласіяхъ между братьями Сергѣй Левинъ всегда приводилъ брата къ сознанію несостоятельности своихъ мнѣній. Но Константинъ Левинъ и не любилъ спорить съ братомъ, во первыхъ, потому, что онъ чувствовалъ, что братъ умнѣе его, больше думалъ, и, во вторыхъ, потому, что онъ чувствовалъ, что они находились на двухъ различныхъ высотахъ, и, очевидно, для каждаго перспектива была особенная: то, что было заслонено для однаго, было открыто для другаго; то, что для однаго казалось маленькимъ, для другаго казалось большимъ и наоборотъ. Для Сергѣя Левина меньшой братъ его былъ славный малый съ сердцемъ, поставленнымъ хорошо (какъ онъ говорилъ по французски), но съ умомъ не глубокимъ и не анализирующимъ. Онъ, съ снисходительностью старшаго брата, иногда объяснялъ ему значеніе вещей, но спорить не могъ, потому что всегда разбивалъ его. Константинъ Левинъ смотрѣлъ на брата какъ на человѣка огромнаго ума, самаго умнаго въ Россіи и одареннаго лучшимъ даромъ, котораго недостатокъ болѣзненно чувствовалъ въ себѣ Константинъ Левинъ, — даромъ самоотверженія и любви къ отвлеченной истинѣ и добру и способности дѣятельности для общаго блага. И потому при всѣхъ разногласіяхъ съ нимъ онъ находилъ, что источникъ разногласія ихъ въ его, Константина Левина, неспособности принимать къ сердцу отвлеченное общее благо. Онъ уже давно и нѣсколько разъ встрѣчалъ это стремленіе къ общему благу въ другихъ и отсутствіе этого стремленія въ себѣ, старался воспитать въ себѣ это чувство, но всякій разъ онъ не могъ преодолѣть фальши и бросалъ и теперь уже не пытался, а съ стыдомъ признавалъ себя неполнымъ человѣкомъ, лишеннымъ человѣческаго качества — самоотверженія, которое онъ встрѣчалъ въ столь многихъ, и смирялся. Одно, что утѣшало его, было то, что, не смотря на это, онъ твердо зналъ въ глубинѣ души, что онъ все таки любитъ на свѣтѣ только хорошее и никогда не солгалъ ни себѣ, ни другимъ.
Кромѣ того, Константину Левину было въ деревнѣ неловко съ братомъ еще оттого, что Константинъ Левинъ въ деревнѣ бывалъ всегда, особенно лѣтомъ, въ дѣятельности, a Сергѣй Левинъ отдыхалъ, и Константину бывало неловко его оставить.[968] Не смотря на всю любовь и уваженіе къ брату, Константинъ Левинъ замѣтилъ[969] въ немъ маленькую слабость, которая для него не портила, но украшала величественную фигуру брата. Онъ любилъ галлерею. Хотя онъ и отдыхалъ теперь въ деревнѣ, т. е. не работалъ надъ своей печатающейся книгой, только правилъ присылаемыя корректуры, Сергѣй Левинъ такъ привыкъ къ умственной дѣятельности, что онъ часто высказывалъ въ красивой сжатой формѣ свои мысли и любилъ, чтобы было кому слушать. Онъ даже любилъ гостей, и Константинъ Левинъ часто удивлялся, какъ онъ иногда небрежно металъ свой бисеръ передъ свиньями. Самый же обыкновенный и естественный слушатель его былъ его братъ. Сергѣй Левинъ любилъ[970] лечь въ траву на солнцѣ и лежать такъ, жарясь, и лѣниво болтать.
— Ты не повѣришь, — говорилъ онъ брату, — какое для меня наслажденіе эта хохлацкая лѣнь. Ни одной мысли въ головѣ, хоть шаромъ покати.
Или любилъ удить рыбу и даже, какъ замѣтилъ Константинъ Левинъ, какъ будто и гордился тѣмъ, что можетъ любить такое глупое занятіе. Но Константину Левину скучно было сидѣть, слушая его, особенно потому, что онъ зналъ — безъ него возятъ навозъ на нелѣшеную десятину и навалятъ Богъ знаетъ какъ, если не посмотрѣть, и рѣзцы въ плугахъ не завинтятъ, а поснимаютъ и скажутъ, что соха матушка.
— Да будетъ тебѣ ходить по жарѣ, — говорилъ ему Сергѣй, когда онъ уходилъ.
Кромѣ того, братъ не переставалъ ему выговаривать за то, что онъ бросилъ земство. Одинъ разъ у нихъ былъ длинный разговоръ объ этомъ и почти споръ, въ которомъ Константинъ Левинъ чувствовалъ, что онъ совершенно осрамился и все таки не могъ согласиться съ братомъ.[971]
Въ первыхъ числахъ Іюня случилось, что старуха тетушка, сходя съ крыльца, поскользнулась, упала и свихнула руку въ кисти. Послали за земскимъ докторомъ. Пріѣхалъ молодой, болтливый, только что кончившій курсъ студентъ. Онъ осмотрѣлъ руку, сказалъ, что не вывихнута, и, оставшись обѣдать, видимо наслаждался бесѣдой съ знаменитымъ Левинымъ и разсказывалъ всѣ уѣздныя сплетни, жалуясь на дурное положеніе земскаго дѣла. Когда докторъ уѣхалъ, Сергѣй Левинъ съ удочкой собрался на рѣку, и Константинъ Левинъ, которому нужно было на пахоту и посмотрѣть луга, вызвался довести брата въ кабріолетѣ.
Было то время года — перевала весны въ лѣто, то время, когда урожай уже опредѣлился, рожь уже вся выколосилась и, сѣро зеленая, неналитымъ еще легкимъ колосомъ, волнуется по вѣтру; когда желтозеленые овсы выбиваются кое гдѣ въ метелку и по нимъ сидятъ еще не выполоные старые, развѣтлившіеся кусты желтой травы; когда гречихи у хорошихъ хозяевъ посѣяны и лопушатся, скрывая землю, и только старовѣры сѣютъ, поминая Акулину гречишницу; когда убитые скотиной пары съ трудомъ до половины вспаханы съ оставленными дорогами, которыхъ не беретъ соха; когда накатаны жесткія дороги на поля возкой навоза и присохшія кучи все таки пахнутъ на заряхъ навозомъ, сливающимся съ запахомъ меда отъ пчелиныхъ травъ; когда не паханные пары и залежи ярко жолтые отъ свергибуса, а береженые луга на буграхъ нѣжно синѣютъ расходящимися фигурами незабудокъ, а въ низахъ стоятъ, ожидая косы, сѣрыми метелками въ верху и сочнымъ подростомъ снизу луга съ чернѣющимися кучами стеблей выполоннаго щавельника и кое гдѣ примятыми лежками съ крутой стѣной травы вокругъ; когда въ лѣсахъ глухо, поспѣла ягода и грибы; когда соловей допѣваетъ послѣднюю пѣсню и вывелась уже ранняя птица и на молодыхъ деревьяхъ на зарѣ видны изумрудные побѣги нынѣшняго года; когда липа уже приготовилась къ цвѣту и вся запестрѣла желтыми прилистками; когда на пчельникахъ старики не спятъ въ обѣденное время и пчела волнуется и роится. Было то время, когда въ сельской работѣ приходитъ короткое время передышки передъ началомъ всякій годъ повторяющейся, но всякій годъ вызывающей всѣ силы, всю энергію народа, — время уборки. Урожай былъ прекрасный, весна была прекрасная, и теперь стояли очень жаркіе дни съ росистыми короткими ночами. Братья должны были проѣхать и черезъ поля и черезъ лѣсъ и подъѣхать къ лугамъ. Сергѣй Левинъ, очень чуткой къ красотамъ природы, любовался все время. Константинъ Левинъ, оглядывавшій поля, пары, кучи навоза и луга, задавалъ себѣ вопросъ: косить или подождать?
Во время сѣнной уборки Левинъ, какъ и всѣ почти хозяева, несмотря на то что уборка сѣна есть одна изъ неважныхъ статей хозяйства, Левинъ приходилъ всегда въ особенно сильное волненіе. Косить, не косить ли? Трясти, не трясти? Будетъ ли погода? Сгребутъ ли въ валы, въ копны, смечутъ ли въ стога до дождя? Готово ли сѣно, что барометръ, что у другихъ, убрано ли? Есть что то забирающее за живо въ уборкѣ сѣна, и Левинъ, страстно любящій хозяйство, всегда испытывалъ этотъ азартъ и волненіе. Разъ, проѣхавши на покосъ, онъ попробовалъ самъ косить и почувствовалъ такое успокоеніе отъ волненія и работа ему эта такъ понравилась, что съ тѣхъ поръ онъ ужъ два года косилъ съ мужиками, когда ему было время.[972] Нынѣшній годъ онъ былъ въ раздумьѣ — косить или нѣтъ. Ему совѣстно было оставлять брата по цѣлымъ днямъ и совѣстно было, что онъ посмѣется, увидитъ въ этомъ оригинальничаніе, но[973] онъ чувствовалъ, что ему слишкомъ неловко съ братомъ и необходимо то сильное физическое движеніе, которое ему давалъ покосъ, и онъ рѣшилъ, что будетъ косить. Но болѣе всего убѣдилъ его въ этомъ видъ большаго луга, когда онъ прямо въѣхалъ въ него на кабріолетѣ, подвозя брата къ тому ракитовому кусту, у котораго брались окуни, и когда онъ увидалъ, какъ сѣрый пухъ луга махался до колѣнъ лошади, моча ея ноги и копыты, и когда, оглянувшись на слѣды колесъ, по[974] густому ковру подсѣда въ четверть, «нѣтъ, поспѣли луга, — подумалъ онъ, — и заря красно догораетъ».
966
[время — деньги]
967
Зачеркнуто: и далъ имъ еще талеровъ.
— Тутъ очень хороша была исторія съ Каренинымъ.
968
На полях против этих строк написано: Сергѣю Левину скучно безъ публики.
969
Зачеркнуто: съ любовной усмѣшкой.
970
Зач.: больше всего
971
Зачеркнуто: Къ нимъ пріѣзжалъ сосѣдъ Константина Левина, докторъ земскій къ тетушкѣ, вывихнувшей палецъ, и докторъ этотъ разсыпался передъ знаменитымъ Левинымъ и разсказывалъ все, что дѣлается въ уѣздѣ. Сергѣй Левинъ внимательно слушалъ и разспрашивалъ и сказалъ ему кое какія замѣчательныя слова.
— Ну, однако, — началъ Сергѣй Левинъ, когда докторъ уѣхалъ, — это ни на что не похоже, что у васъ дѣлается въ уѣздѣ, какъ мнѣ поразсказалъ этотъ господинъ. И воля твоя, Костя, это нехорошо, что ты не ѣздишь на собранія и вообще не принимаешь участія въ Земствѣ. Если мы, порядочные люди, удалимся, они, эти господа, заберутъ все въ руки. Вонъ онъ разсказываетъ, что выбрали этаго дурака въ Председатели Управы, и онъ беретъ съ насъ же 2000 жалованья, и ни школъ, ни фельшеровъ, ни
972
Против этой фразы на полях написано: <Послѣ покоса письмо. А. свихнулась, поѣзжай.>
973
Зачеркнуто: <теперь, послѣ взволновавшаго разговора съ Дарьей Александровной> съ воспоминаньемъ разговора съ братомъ
974
Зачеркнуто: которымъ поднималась трава