— Ты взволнован, я это понимаю. Но если ты обдумаешь...
«И ударившему в правую щеку подставь левую, и снявшему кафтан отдай рубашку», подумал Алексей Александрович.
— Да, да! — вскрикнул он визгливым голосом, — я беру на себя позор, отдаю даже сына, но... но не лучше ли оставить это? Впрочем, делай, что хочешь...
И он, отвернувшись от шурина, так чтобы тот не мог видеть его, сел на стул у окна. Ему было горько, ему было стыдно; но вместе с этим горем и стыдом он испытывал радость и умиление пред высотой своего смирения.
Степан Аркадьич был тронут. Он помолчал.
— Алексей Александрович, поверь мне, что она оценит твое великодушие, — сказал он. — Но, видно, это была воля Божия,— прибавил он и, сказав это, почувствовал, что это было глупо, и с трудом удержал улыбку над своею глупостью.
Алексей Александрович хотел что-то ответить, но слезы остановили его.
— Это несчастие роковое, и надо признать его. Я признаю это несчастие совершившимся фактом и стараюсь помочь и ей и тебе, — сказал Степан Аркадьич.
Когда Степан Аркадьич вышел из комнаты зятя, он был тронут, но это не мешало ему быть довольным тем, что он успешно совершил это дело, так как он был уверен, что Алексей Александрович не отречется от своих слов. К этому удовольствию примешивалось еще и то, что ему пришла мысль, что, когда это дело сделается, он жене и близким знакомым будет задавать вопрос: «какая разница между мною и Государем? — Государь делает развод — и никому оттого не лучше, а я сделал развод, и троим стало лучше... Или: какое сходство между мной и Государем? Когда... Впрочем, придумаю лучше», сказал он себе с улыбкой.
XXIII.
Рана Вронского была опасна, хотя она и миновала сердце. И несколько дней он находился между жизнью и смертью. Когда в первый раз он был в состоянии говорить, одна Варя, жена брата, была в его комнате.
— Варя! — сказал он, строго глядя на нее, — я выстрелил в себя нечаянно. И, пожалуйста, никогда не говори про это и так скажи всем. А то это слишком глупо!
Не отвечая на его слова, Варя нагнулась над ним нерадостной улыбкой посмотрела ему в лицо. Глаза были светлые, не лихорадочные, но выражение их было строгое.
— Ну, слава Богу! —сказала она. — Не больно тебе?
— Немного здесь. — Он указал на грудь.
— Так дай я перевяжу тебе.
Он, молча сжав свои широкие скулы, смотрел на нее, пока она перевязывала его. Когда она кончила, он сказал:
— Я не в бреду; пожалуйста, сделай, чтобы не было разговоров о том, что я выстрелил в себя нарочно.
— Никто и не говорит. Только надеюсь, что ты больше не будешь нечаянно стрелять, — сказала она с вопросительною улыбкой.
— Должно быть, не буду, а лучше бы было...
И он мрачно улыбнулся.
Несмотря на эти слова и улыбку, которые так испугали Варю, когда прошло воспаление и он стал оправляться, он почувствовал, что совершенно освободился от одной части своего горя. Он этим поступком как будто смыл с себя стыд и унижение, которые он прежде испытывал. Он мог спокойно думать теперь об Алексее Александровиче. Он признавал всё великодушие его и уже не чувствовал себя униженным. Он, кроме того, опять попал в прежнюю колею жизни. Он видел возможность без стыда смотреть в глаза людям и мог жить, руководствуясь своими привычками. Одно, чего он не мог вырвать из своего сердца, несмотря на то, что он не переставая боролся с этим чувством, это было доходящее до отчаяния сожаление о том, что он навсегда потерял ее. То, что он теперь, искупив пред мужем свою вину, должен был отказаться от нее и никогда не становиться впредь между ею с ее раскаянием и ее мужем, было твердо решено в его сердце; но он не мог вырвать из своего сердца сожаления о потере ее любви, не мог стереть в воспоминании те минуты счастия, которые он знал с ней, которые так мало ценимы им были тогда и которые во всей своей прелести преследовали его теперь.
Серпуховской придумал ему назначение в Ташкент, и Вронский без малейшего колебания согласился на это предложение. Но чем ближе подходило время отъезда, тем тяжелее становилась ему та жертва, которую он приносил тому, что он считал должным.
Рана его зажила, и он уже выезжал, делая приготовления к отъезду в Ташкент.
«Один раз увидать ее и потом зарыться, умереть», думал он и, делая прощальные визиты, высказал эту мысль Бетси. С этим посольством Бетси ездила к Анне и привезла ему отрицательный ответ.
«Тем лучше, — подумал Вронский, получив это известие. — Это была слабость, которая погубила бы мои последние силы».
На другой день сама Бетси утром приехала к нему и объявила, что она получила чрез Облонского положительное известие, что Алексей Александрович дает развод, и что потому он может видеть ее.
Не позаботясь даже о том, чтобы проводить от себя Бетси, забыв все свои решения, не спрашивая, когда можно, где муж, Вронский тотчас же поехал к Карениным. Он вбежал на лестницу, никого и ничего не видя, и быстрым шагом, едва удерживаясь от бега, вошел в ее комнату. И не думая и не замечая того, есть кто в комнате или нет, он обнял ее и стал покрывать поцелуями ее лицо, руки и шею.
Анна готовилась к этому свиданью, думала о том, чтò она скажет ему, но она ничего из этого не успела сказать: его страсть охватила ее. Она хотела утишить его, утишить себя, но уже было поздно. Его чувство сообщилось ей. Губы ее дрожали так, что долго она не могла ничего говорить.
— Да, ты овладел мною, и я твоя, — выговорила она наконец, прижимая к своей груди его руку.
— Так должно было быть! — сказал он. — Пока мы живы, это должно быть. Я это знаю теперь.
— Это правда, — говорила она, бледнея всё более и более и обнимая его голову. Всё-таки что-то ужасное есть в этом после всего, что было.
— Всё пройдет, всё пройдет, мы будем так счастливы! Любовь наша, если бы могла усилиться, усилилась бы тем, что в ней есть что-то ужасное, — сказал он, поднимая голову и открывая улыбкою свои крепкие зубы.
И она не могла не ответить улыбкой — не словам, а влюбленным глазам его. Она взяла его руку и гладила ею себя по похолодевшим щекам и обстриженным волосам.
— Я не узнаю тебя с этими короткими волосами. Ты так похорошела. Мальчик. Но как ты бледна!
— Да, я очень слаба, — сказала она улыбаясь. И губы ее опять задрожали.
— Мы поедем в Италию, ты поправишься, — сказал он.
— Неужели это возможно, чтобы мы были как муж с женою, одни, своею семьей с тобой? — сказала она, близко вглядываясь в его глаза.
— Меня только удивляло, как это могло быть когда-нибудь иначе.
— Стива говорит, что он на всё согласен, но я не могу принять его великодушие, — сказала она, задумчиво глядя мимо лица Вронского. — Я не хочу развода, мне теперь всё равно. Я не знаю только, что он решит об Сереже.
Он не мог никак понять, как могла она в эту минуту свиданья думать и помнить о сыне, о разводе. Разве не всё равно было?
— Не говори про это, не думай, — сказал он, поворачивая ее руку в своей и стараясь привлечь к себе ее внимание; но она всё не смотрела на него.
— Ах, зачем я не умерла, лучше бы было! — сказала она, и без рыданий слезы потекли по обеим щекам; но она старалась улыбаться, чтобы не огорчить его.
Отказаться от лестного и опасного назначения в Ташкент, по прежним понятиям Вронского, было бы позорно и невозможно. Но теперь, не задумываясь ни на минуту, он отказался от него и, заметив в высших неодобрение своего поступка, тотчас же вышел в отставку.
Чрез месяц Алексей Александрович остался один с сыном на своей квартире, а Анна с Вронским уехала за границу, не получив развода и решительно отказавшись от него.
ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ
К окончательному тексту первых четырех частей «Анны Карениной», в основу которого лег исправленный Толстым и H. Н. Страховым текст романа, напечатанный в «Русском вестнике» 1875—1876 гг., приводятся варианты неисправленного журнального текста, сокращенно обозначаемого ж. ред. («журнальная редакция»). Звездочкой отмечаются исправления Страхова. Явные опечатки не регистрируются. Не регистрируются также мелкие варианты типа «хоть» — «хотя», «тобой» — «тобою», и т. п., а также варианты в распределении красных строк и в пунктуации. В журнальном тексте по сравнению с окончательным отдельные части романа разбиты на следующее количество глав. Первая часть — 23 вместо 34, вторая — 31 вместо 35, третья — 28 вместо 32, четвертая — 21 вместо 23.