— Отчего же вы едете?
— Я? Вот странно. Я еду, потому... ну потому, что все едут, и потом я не Иоанна д’Арк и не Амазонка.
— Ну, да, да, дайте мне еще тряпочек.
— Ежели он сумеет повести дела, он может заплатить все долги, — продолжал ополченец про Ростова.
— Добрый старик, но очень pauvre sire.[97] И зачем они живут так долго? Они давно хотели ехать в деревню. Натали, кажется, здорова теперь? — хитро улыбаясь спросила Жюли у Пьера.
— Они ждут меньшого сына, — сказал Пьер. — Он поступил в казаки Оболенского и поехал в Белую Церковь. Там формируется полк. А теперь они перевели его в мой полк и ждут каждый день. Граф давно хотел ехать, но графиня ни за что́ несогласна выехать из Москвы, пока не приедет сын.
— Я их третьего дня видела у Архаровых. Натали опять похорошела и повеселела. Она пела один романс. Как всё легко проходит у некоторых людей!
— Что́ проходит? — недовольно спросил Пьер. — Жюли улыбнулась.
— Вы знаете, граф что такие рыцари, как вы, бывают только в романах Madame Suza.[98]
— Какой рыцарь? Отчего? — краснея спросил Пьер.
— Ну, полноте, милый граф, c'est la fable de tout Moscou. Je vous admire, ma parole d’honneur.[99]
— Штраф! Штраф! — сказал ополченец.
— Ну, хорошо. Нельзя говорить, как скучно!
— Qu’est ce qui est la fable de tout Moscou?[100] — вставая сказал сердито Пьер.
— Полноте, граф. Вы знаете!
— Ничего не знаю, — сказал Пьер,
— Я знаю, что вы дружны были с Натали, и потому... Нет, я всегда дружнее с Верой. Cette chère Véra![101]
— Non, madame,[102] — продолжал Пьер недовольным тоном. — Я вовсе не взял на себя роль рыцаря Ростовой, и я уже почти месяц не был у них. Но я не понимаю жестокость...
— Qui s’excuse — s’accuse,[103] — улыбаясь и махая корпией, говорила Жюли, и, чтобы за ней осталось последнее слово, сейчас же переменила разговор. — Каково, я нынче узнала: бедная Мари Болконская приехала вчера в Москву. Вы слышали, она потеряла отца?
— Неужели! Где она? Я бы очень желал увидать ее, — сказал Пьер.
— Я вчера провела с ней вечер. Она нынче или завтра утром едет в подмосковную с племянником.
— Ну что̀ она, как? — сказал Пьер.
— Ничего, грустна. Но знаете, кто ее спас? Это целый роман. Nicolas Ростов. Ее окружили, хотели убить, ранили ее людей. Он бросился и спас ее...
— Еще роман, — сказал ополченец. — Решительно, это общее бегство сделано, чтобы все старые невесты шли замуж. Catiche одна, княжна Болконская другая.
— Вы знаете, что я в самом деле думаю, что она un petit peu amoureuse du jeune homme.[104]
— Штраф! Штраф! Штраф!
— Но как же это по-русски сказать?..
XVIII.
Когда Пьер вернулся домой, ему подали две принесенные в этот день афиши Растопчина.
В первой говорилось о том, что слух, будто графом Растопчиным запрещен выезд из Москвы — несправедлив, и что напротив граф Растопчин рад, что из Москвы уезжают барыни и купеческие жены. «Меньше страху, меньше новостей», говорилось в афише, «но я жизнью отвечаю, что злодей в Москве не будет». Эти слова в первый раз ясно показали Пьеру, что французы будут в Москве. Во второй афише говорилось, что главная квартира наша в Вязьме, что граф Витгенштейн победил французов, но что так как многие жители желают вооружиться, то для них есть приготовленное в арсенале оружие: сабли, пистолеты, ружья, которые жители могут получать по дешевой цене. Тон афиш был уже не такой шутливый, как в прежних Чигиринских разговорах. Пьер задумался над этими афишами. Очевидно, та страшная грозовая туча, которую он призывал всеми силами своей души, и которая вместе с тем возбуждала в нем невольный ужас, очевидно, туча эта приближалась.
«Поступить в военную службу и ехать в армию, или дожидаться?» в сотый раз задавал себе Пьер этот вопрос. Он взял колоду карт, лежавших у него на столе, и стал делать пасьянс.
— Ежели выйдет этот пасьянс, — говорил он сам себе, смешав колоду, держа ее в руке и глядя вверх, — ежели выйдет, то значит... что̀ значит?.. — Он не успел решить, что̀ значит, как за дверью кабинета послышался голос старшей княжны, спрашивающей, можно ли войти.
— Тогда будет значить, что я должен ехать в армию, — договорил себе Пьер. — Войдите, войдите, — прибавил он, обращаясь к княжне.
(Одна старшая княжна, с длинною талией и окаменелым лицом, продолжала жить в доме Пьера; две меньшие вышли замуж.)
— Простите, mon cousin, что я пришла к вам, — сказала она укоризненно-взволнованным голосом. — Ведь надо наконец на что-нибудь решиться! Что́ ж это будет такое? Все выехали из Москвы, и народ бунтует. Что ж мы остаемся?
— Напротив, все кажется благополучно, ma cousine, — сказал Пьер с тою привычкой шутливости, которую Пьер, всегда конфузно переносивший свою роль благодетеля перед княжною, усвоил себе в отношении к ней.
— Да, это благополучно... хорошо благополучие! Мне нынче Варвара Ивановна порассказала, как войска наши отличаются. Уж точно можно чести приписать. Да и народ совсем взбунтовался, слушать перестают; девка моя, и та грубить стала. Этак скоро и нас бить станут. По улицам ходить нельзя. А главное, нынче-завтра французы будут, что́ ж нам ждать! Я об одном прошу, mon cousin, — сказала княжна, — прикажите свезти меня в Петербург: какая я ни есть, а я под Бонапартовскою властью жить не могу.
— Да полноте, ma cousine, откуда вы почерпаете ваши сведения? Напротив...
— Я вашему Наполеону не покорюсь. Другие как хотят... Ежели вы не хотите этого сделать...
— Да я сделаю, я сейчас прикажу.
Княжне видимо досадно было, что не на кого было сердиться. Она, что-то шепча, присела на стул.
— Но вам это неправильно доносят, — сказал Пьер. — В городе всё тихо, и опасности никакой нет. Вот я сейчас читал... — Пьер показал княжне афишки. — Граф пишет, что он жизнью отвечает, что неприятель не будет в Москве.
— Ах, этот ваш граф, — с злобой заговорила княжна, — это лицемер, злодей, который сам настроил народ бунтовать. Разве не он писал в этих дурацких афишах, что какой бы там ни был, тащи его за хохол на съезжую (и как глупо)! Кто возьмет, говорит, тому и честь и слава. Вот и долюбезничался. Варвара Ивановна говорила, что чуть не убил ее народ за то, что она по-французски заговорила...
— Да ведь это так... Вы всё к сердцу очень принимаете, — сказал Пьер, и стал раскладывать пасьянс.
Несмотря на то, что пасьянс сошелся, Пьер не поехал в армию, а остался в опустевшей Москве всё в той же тревоге, нерешимости, в страхе и вместе в радости ожидая чего-то ужасного.
На другой день княжна к вечеру уехала, и к Пьеру приехал его главноуправляющий с известием, что требуемых им денег для обмундирования полка нельзя достать, ежели не продать одно имение. Главноуправляющий вообще представлял Пьеру, что все эти затеи полка должны были разорить его. Пьер с трудом скрывал улыбку, слушая слова управляющего.
— Ну, продайте, — говорил он. — Что́ ж делать, я не могу отказаться теперь!
Чем хуже было положение всяких дел, и в особенности его дел, тем Пьеру было приятнее, тем очевиднее было, что катастрофа, которой он ждал, приближается. Уже никого почти из знакомых Пьера не было в городе. Жюли уехала, княжна Марья уехала. Из близких знакомых одни Ростовы оставались; но к ним Пьер не ездил.
В этот день Пьер, для того чтобы развлечься, поехал в село Воронцово смотреть большой воздушный шар, который строился Леппихом для погибели врага, и пробный шар, который должен был быть пущен завтра. Шар этот был еще не готов; но, как узнал Пьер, он строился по желанию государя. Государь писал графу Растопчину об этом шаре следующее:
97
плох.
98
Мадам Сюза.
99
это вся Москва знает. Право, я вам удивляюсь.
100
Что знает вся Москва?
101
Эта милая Вера!
102
Нет, сударыня,
103
Кто извиняется, тот обвиняет себя,
104
немножечко влюблена в молодого человека.