Я не допускаю возможности, — подводил итог Алексеев, — пополнять Кавказскую армию за счет запасных войск Европейской России. Наши Юго-Западный и Румынский фронты содержатся тоже в опасном некомплекте. А главное — для чего в тылу Кавказской армии будут сидеть 100 000 бесполезных для государства и русского народа людей, не желающих нести минимальную военную службу обороны позиций? И прошу Вашего содействия и скорого распоряжения, иначе придется оставить те позиции, которые ныне занимают войска армии (Кавказского фронта. — В.Ц.), к позору и вреду России и союзников».
Поэтому любой прорыв Восточного фронта сильной группировкой немецко-австрийских, болгарских или турецких войск мог оказаться роковым для всей российской армии. В отличие от ситуации 1915 г., когда во время «великого отступления» можно было отходить, сохраняя все же относительно устойчивую линию, в 1917 г. откат войск на одном участке фронта мог привести к выходу противника на тыловые коммуникации, и «залатать» такой прорыв за счет подвоза резервов было бы чрезвычайно трудно.
В длительную устойчивость войск Алексеев верил мало. Отсутствие уверенности в способности фронта к активным наступательным действиям повлияло, как отмечалось выше, на отказ Алексеева от операций, связанных с достаточной долей военно-политического «риска», прежде всего — от подготовки десантной операции по овладению Константинополем. Об этом сохранились примечательные воспоминания князя Г.Н. Трубецкого, сравнивавшего две позиции в отношении десанта на Босфор — генерала Алексеева и адмирала Колчака. «Начало апреля. Генерал Алексеев приезжает в Петроград. В кабинете Военного министра, под председательством последнего происходит совещание по вопросу о том, возможна ли операция захвата Константинополя и проливов. Докладывает командующий вооруженными силами Черного моря адмирал Колчак… Адмирал Колчак говорил о том, насколько благополучно складывается для нас общая военная обстановка на Босфоре. У турок там ничтожные силы. Наш флот готов выполнить задачу, ради которой существует в Черном море. Эта операция сохранит и тот дух, которым одушевлена команда, до которой еще не докатилась разлагающая волна революции. В заключение адмирал Колчак просил указаний, возможно ли готовиться к этой операции.
После краткого, но содержательного, доклада адмирала слово берет Главнокомандующий. Он, конечно, не отрицает значения этой операции, но наша армия — великое X. Она больна и не переболела переворота. Наоборот, болезнь пока ширится и углубляется в ней. При таких условиях серьезную операцию, требующую известного напряжения сил, производить пока нельзя. Отложим вопрос до июня, тогда увидим на что можно от нее рассчитывать. Адмирал Колчак и генерал Алексеев — люди одной психологии. Каждый из них знает, что то, что дорого одному, то дорого и другому. Поэтому они с полуслова понимают друг друга, и адмирал Колчак не настаивает на осуществлении того, что, видно, составляло его заветную мечту.
Так на долю Главнокомандующего революция не принесла ни одного дня праздника. С самого начала ему выпала задача — не только бороться с иллюзиями, но и разбивать благородные мечты. Было ли это от недостатка идеализма, от маловерия? Те, кто знали М.В., знают, какой источник горячей веры таился в его груди, но в нем не менее сильно было чувство долга и воинской дисциплины…»
Несколько иначе излагается позиция Алексеева в отношении Босфорской операции в воспоминаниях генерала Ю. Данилова. В ответ на предложение об отправке в десант 2—3 корпусов Алексеев заявил: «Вы слышали только что доклад о состоянии армий Северного фронта. В таком же положении находятся войска и на остальных фронтах. Что касается Черноморского флота, то он сохраняется немногим больше, чем Балтийский. При этих условиях ни о каких десантных операциях думать не приходится. Нам быть бы только живу».
Транспортные суда, предназначавшиеся первоначально для высадки десанта на Босфоре, с весны 1917 г. стали использоваться для перевозки угля из Мариуполя в Одессу, и размещенное на них военное оборудование демонтировалось. Правда, при этом Алексеев давал указание, что «когда это потребуется», данное «оборудование» могло быть снова «быстро собрано и установлено». Весьма сочувственно отнесся к плану десанта начальник штаба Главковерха Деникин, считавший, что для перевозок топлива вполне допустимо использование тоннажа румынских транспортов с Дуная. Но становилось очевидным: в текущем году десант не состоится, уже по той одной причине, что завершение его технической подготовки представлялось невозможным до начала «сезона штормов» на Черном море. А после знаменитой «ноты Милюкова» о важности соблюдения заключенных международных соглашений считалось вполне допустимым предоставление равных условий всем странам Антанты, без особых территориальных преимуществ России, и обязательная демилитаризация проливов.
В то же время стратегический опыт войны продолжал развиваться, и, несмотря на нараставшие трудности в системе обеспечения войск и падение их боевого духа, все более и более определенной становилась новая доктрина ведения боевых операций, отличительные признаки которой формировались еще с конца 1915 г. Алексеев как широко мыслящий полководец, как исследователь, осознающий специфические черты каждого периода военной истории, не мог не заметить наступления нового этапа в развитии военного искусства. Сутью новой доктрины стало, во-первых, отмеченное выше понимание войны как комплексного военно-экономического, а после февраля 1917 г. — еще и военно-политического, противостояния двух противоборствующих систем. Во-вторых, сформировалась специфическая стратегия боевых операций в условиях перехода от маневренной войны к позиционной и наоборот. Опыт 1915 г. года показал закономерности перехода от активных маневренных действий к «окопному сидению», при котором от армий, прежде всего, требовалось привыкнуть к тому, что война продлиться долго, а «эффектных» атак, при быстро меняющейся боевой обстановке, может не быть вовсе. В тактике ведения операций наметился переход от сражений «в поле», при которых система укреплений представлена слабыми окопами полевого профиля и узловыми укрепленными районами — крепостями, к сплошным укрепленным линиям позиционной обороны. Теперь армиям приходилось, с одной стороны, опираться на собственные укрепленные линии, с другой — приспосабливаться к прорыву аналогичных укрепленных линий у противника и к дальнейшему развитию наступлений. Этот опыт был востребован в 1916-м, что привело к дальнейшей эволюции в действиях всех родов войск, в частности, артиллерии.
Но оценке военного исследователя Барсукова, «опыт этих действий привел к заключению о применении артиллерии в условиях позиционной борьбы для совершения прорыва укрепленной полосы». Мощным артобстрелом предварялись наступательные действия, после чего следовало обеспечить активное продвижение пехоты в глубь прорванного неприятельского фронта и затем вводить «в дело» кавалерийские части, преследующие противника, не дающие ему «закрепиться» на новых рубежах. «В 1917 г., — отмечал Барсуков, — при попытках русской армии прорывов укрепленной полосы австро-германцев русская артиллерия во всех сражениях действовала, в общем, весьма успешно, но не от нее уже зависела участь этих сражений, а от пехоты, боеспособность которой в тот период стала весьма низкой… Опыт мировой войны указал, что для успешной борьбы за укрепленные полосы оказалось безусловно необходимым производить предварительно основательно продуманную подготовку операции и составлять план действий артиллерии с расчетом заблаговременного сосредоточения необходимых артиллерийских и прочих сил и средств, обеспечивающих подавляющее превосходство над противником вообще и в решающем направлении главного удара — в особенности».
К 1917 г. в Ставке, под непосредственным руководством Алексеева, были разработаны «Общие указания для борьбы за укрепленные полосы», состоявшие из двух частей: «Действия всех родов войск» и «Действия артиллерии». А в начале мая 1917 г. Алексеевым было утверждено «Наставление для борьбы за укрепленные полосы». Во вступлении ко 2-й части «Наставлений» («Действия артиллерии при прорыве укрепленной полосы») говорилось, что переработка этой части «выполнена на основании отчетов строевых начальников о боевом применении “Общих указаний”», и что «отчеты эти отмечают ту громадную пользу, которую принесли “Указания”, а также и то, что нарушение преподанных в них “основных положений” приводило нередко к кровавым неудачам… нарушения “основных положений” являлись следствием недостаточного знакомства некоторых общевойсковых начальников с преподанными указаниями для использования боевой силы артиллерии…»