Отреагировала и тварь. Неожиданным образом. Раскормленная онихофора выплеснула или выплюнула из себя, точнее, из отростков, похожих на сосочки, несколько слизневидных тяжей, которые ловко обхватили Лауница.
Лауниц, моментально утратив всякое чувство брезгливости, стал лихорадочно соскабливать с себя липкую дрянь, но она быстро густела. Через несколько секунд ее надо было отдирать с усилием, а с кожи она срывалась так, что оставались кровоточащие следы от порванных капилляров, – а все большее число тяжей подтаскивало его к той самой твари. Упорно и методично.
Последней свободной рукой Лауниц ухватился за батарею, остальные-то конечности были уже связаны и стянуты. И тут послышалось жужжание. Желтая молния метнулась к Лауницу, опустилась на живот и застыла. Оса! Только ее и не хватало – эти твари выросли в Зоне до таких размеров, что даже крысу сожрать могут. Заострение на конце ее брюшка выглядело как приличный стилет, на нем с мрачной значительностью венчика смерти блестела капля яда. Лауниц не мог отогнать осу единственной свободной рукой, потому что пиявковидная тварь моментально втянула б его в себя – он и так еле держался.
Время на размышления оставалось полсекунды. Онихофора-переросток была теперь в трех метрах, и он видел, как у нее на боку взбухает бугорок с сосочком – сейчас последует еще один грозный плевок.
Лауниц развернулся спеленатыми ногами вперед и отпустил батарею. Его рвануло навстречу клейкой смерти, но по дороге он оказался на ногах, оттолкнулся изо всех сил от пола. И в полете оторвав от себя осу, воткнул ее смертоносным стилетом в онихофору.
Та моментально сократилась и изогнулась, заодно потеряв клейкость и тянущую силу. Лауниц еще раз толкнулся ногами и оторвался от зыбкой твари. Приземлившись на четыре точки, пополз в сторону, услышал над собой разъяренное жужжание мегаинсекта, повалился куда-то через провал в полу, тщетно пытался задержать падение, обдирая пальцы на краях отверстия, но в итоге сорвался вниз и врезался в нещадно твердую плоскость всем телом.
Когда Лауниц очнулся и с трудом выплюнул накопившийся в горле сгусток крови, рядом с ним, подняв одну лапку и пристально глядя глазами-пуговками, стоял здоровенный крысак с пестрой шерсткой и полуметровым хвостом. Два острющих клыка своими кончиками выглядывали из пасти. Это не тот ли, который был внутри пиявки? Получается, что она его срыгнула по своему нездоровью. И он, выходит, ни капельки не переварился, жив-здоров. Похоже, он и в самом деле из нее вылез, шерстка у него еще вымазана слизью, совсем слипшаяся.
Интересно, каковы повадки у этих тварей? Энциклопедии в боди-компе благоразумно молчали, зверь-то наукой неучтенный и каталогизирован только на сайтах уфологов и прочих «специалистов» с помутившимся сознанием. Однако если мыслить логически – зверь жив-здоров, значит и жрать хочет, против инстинкта не попрешь, будь ты хоть Эйнштейн с хвостом. И аппетита нагулял, поди, немеряно, пока сидел в живой могиле. Наверняка имеются у него и ядовитые железы, как у белок-мутанток. Те, помнится, людей кончали, которые собирались их орешком покормить. Цапнет рыжая бесовка благодетеля и блокировка синапсов, удушье – капец любителю зверушек.
Крысак упорно показывает два зуба, а они по ходу еще длиннее становятся, как будто выдвигаются из челюсти. Черт, если бы он еще рычал или хотя бы урчал, показывая свои намерения, как все приличные звери. Или там делал знаки хвостом, сгибал передние лапы, морщил нос. Но поскольку в Зоне нет приличных зверей, крысак просто молчал – мол, сами догадайтесь, что с вами сейчас будет.
Какой-то тип, выдающий себя за сталкера, уверял в своем блоге, что у крысаков есть зачатки абстрактного мышления – дескать, различают формы предметов, цвет, материал, текстуру. И если они засунут лапу в непрозрачный сосуд, где лежит вкусный жирный червяк, невкусная хлебная корка и пластмассовый утенок, то обязательно достанут живность – с первого раза. Доверяй, но проверяй: блог, может, левый, никакой это не сталкер писал, они вообще-то обычной сетью не пользуются, да и какой сейчас прок от абстрактного мышления крысаков. Нет, лучше не проверять. Пусть доктор зоологии эту тварь изучает за свою профессорскую зарплату.
– Давай, до свиданья, абстракционист с крысиным хвостиком.
Лауниц отполз в сторону. Вроде не преследует, может, и забудет вообще. Встал, сделал несколько шагов, оглянулся. Зря. Крысак, выйдя из оцепенения, моментально сократил расстояние до нуля – может, принял взгляд за приглашение. Сейчас острая мордочка зверя находилась в двадцати сантиметрах от ляжки человека.
– Тебе чего? Нет у нас общих тем. Пошел, до свиданья, альфа-самец. Иди, у тебя ж, наверное, стая есть – она ждет тебя, вожак. Скучают по тебе твои многочисленные жены. Дети пищат: папа-папа, «ведьмин студень» надоел, мяса бы. Тьфу, опять про мясо.
Лауниц уловил, что уже одичал, поскольку разговаривает с диким животным. Он аккуратно двинулся в путь, собственно не разобравшись еще с направлением, лишь бы подальше, но крысак, немного подождав, опять в один прыжок догнал его. Если бы не эта странная манера двигаться, очень быстро и дискретно, крысак напоминал бы собачку типа таксы, только с голым полуметровым хвостиком. Хвост, кстати, крысак держал так, будто применял как антенну. Его передние лапки, как и у остальных крыс Зоны, имели хорошо оформленные пальцы.
– Ты жрать хочешь? У меня ничего нет, брат млекопитающий, откуда – мы ж не местные, сами побираемся.
Крысак на секунду исчез в каком-то углу подвала, а когда появился, то у него на носу висела здоровенная капля «зеркалки», которую он стряхнул на руку Лауницу. Фиг с ним – пить невыносимо хочется, примем подношение, лучше сдохнуть от вируса, чем от горящей глотки и спекшихся внутренностей. А крысак продемонстрировал не какое-то там абстрактное мышление, а вполне конкретное, ты мне – я тебе.
Одна большая капля на удивление хорошо освежила. Лауниц вместе с крысаком – теперь уже можно сказать «вместе» – вышли из здания через вестибюль, заваленный полуистлевшей одеждой (похоже, здесь собралось много людей и что-то их убило). С обеих сторон были развалины, а впереди бывшая площадь с гордым названием Альма-плаза. Через нее до Посещения проходила главная улица города – Ройял-стрит. А сейчас «плаза» была без покрытия, со спекшимся и полопавшимся грунтом, кое-где затянутым бурыми наслоениями, отчего напоминала долго немытую сковородку. Окружавшие площадь домики, исполненные в стиле под фахверковую европейскую старину, были снесены, на первый взгляд, одним вращением огромной клюшки. Все сложились, рухнув в сторону от Альма-плазы. От памятника основателю города сэру-пэру такому-то, который лично тут половину аборигенов перекрошил, даже задницы не осталось – только пятка на пьедестале.
А вот от автомобилей сохранились на память какие-то слоеные блины из насквозь проржавевшего металла; их как будто кто-то ставил друг на друга, потом сминал крепким ударом. Сразу представился регочущий великан с бочонком пива в одной руке и таблоидом с сиськастыми девками в другой; хлебнул, отложил бочонок и ладонью сверху трах.
Площадь не была пуста. На некоторой высоте от земли, словно на невидимых подставках, находились абсолютно целые предметы с какими-то особенно четкими двойными тенями – словно освещенные с двух сторон экспонаты.
Сувенирные пузатые гномы из розового кварца и балеринки из просвечивающего нефрита, кофейник с идеально чистой никелированной поверхностью, копировальная машина, большая эмалированная кастрюля, пишущая машинка из яркого пластика, засаленный «при жизни» телефон из толстого целлулоида, металлический шкаф, заставленный скоросшивателями, изысканно круглое плетеное кресло в давно забытом стиле 60-х.
Среди подвешенных в пространстве «экспонатов» имелся костюм давно почившего менеджера, он казался надетым на манекен, но самого манекена не было видно.
Все это немного напоминало музей. Или даже весьма сильно.
Бежать, чтобы не попасть в число экспонатов, или нет? Ноге стало лучше, синюшный цвет сменился телесным, отек под дермапластом спал, он светился спокойным бледно-голубым цветом, ребро тоже уже не ныло. Однако на левой руке, где раньше имелись следы трех уколов животного происхождения, появился пузырек. Тугой такой, сантиметра на два, в котором проглядывался будто шарик розовый – он даже патоциду оказался не по силам.