— Совершенно верно, — сказал Шерлок Холмс. — Мистер Блессингтон, кто эти два человека и почему они вам досаждают?
— Видите ли, понимаете ли, — суетливо заговорил постоянный пациент, — мне трудно сказать что-либо определенное. Да и почем мне знать, мистер Холмс?
— Значит, не знаете?
— Входите, пожалуйста. Ну, сделайте одолжение, войдите.
Он провел нас в свою спальню, большую и обставленную удобной мебелью.
— Вы видите это? — спросил он, показывая на большой черный сундук, стоявший у спинки кровати. — Я никогда не был особенно богатым человеком, мистер Холмс… За всю жизнь я только раз вложил деньги в дело… вот доктор Тревельян не даст мне соврать. И банкирам я не верю. Я бы не доверил свои деньги банкиру ни за что на свете, мистер Холмс. Между нами, все свое маленькое состояние я храню в этом сундуке, и вы теперь понимаете, что я пережил, когда в комнату ко мне вломились незнакомые люди.
Холмс изучающе посмотрел на Блессингтона и покачал головой.
— Если вы будете обманывать меня, я ничего не смогу вам посоветовать, — сказал он.
— Но я же вам все рассказал.
Досадливо махнув рукой. Холмс резко повернулся к нему спиной.
— Спокойной ночи, доктор Тревельян, — сказал он.
— И вы не дадите никакого совета? — дрогнувшим голосом воскликнул Блессингтон.
— Мой совет вам, сэр, говорить только правду.
Через минуту мы были уже на улице и зашагали домой. Мы пересекли Оксфорд-стрит, прошли половину Харли-стрит, и только тогда мой друг наконец заговорил.
— Простите, что напрасно вытащил вас из дому, Уотсон. Но если покопаться, дело это интересное.
— А я не вижу здесь ничего серьезного, — признался я.
— Вполне очевидно, что двое… может, их больше, но будем считать, что двое… по какой-то причине решили добраться до этого человека, этого Блессингтона. В глубине души я не сомневаюсь, что как в первом, так и во втором случае тот молодой человек проникал в комнату Блессингтона, а его сообщник весьма нехитрым способом отвлекал доктора.
— А каталепсия?
— Злостная симуляция, Уотсон, хотя мне и не хотелось говорить об этом нашему специалисту. Симулировать эту болезнь очень легко. Я и сам это проделывал.
— Что же было потом?
По чистой случайности оба раза Блессингтон отсутствовал. Столь необычный час для своего визита к врачу они выбрали только потому, что в это время в приемной нет других пациентов. Но так уж совпало, что Блессингтон совершает свой моцион именно в этот час — они, видно, не очень хорошо знакомы с его привычками. Разумеется, если бы замышлялся простой грабеж, они бы по крайней мере попытались обшарить комнату. Кроме того, я прочел в глазах этого человека, что страх пробрал его до мозга костей. Трудно поверить, что, имея двух таких мстительных врагов, он ничего не знает об их существовании. Он, разумеется, отлично знает, кто эти люди, но у него есть причины скрывать это. Возможно даже, завтра он станет более разговорчивым.
— А нельзя ли допустить иное предположение, — сказал я, — без сомнения, совершенно невероятное, но все же убедительное? Может быть, всю эти историю с каталептиком-русским и его сыном измыслил сам доктор Тревельян, которому надо было забраться в комнату к Блессингтону?
При свете газового фонаря я увидел, что моя блестящая версия вызвала у Холмса улыбку.
— Дорогой Уотсон, — сказал он, — это было первое, что пришло мне в голову, но рассказу доктора есть подтверждение. Этот молодой человек оставил следы не только в комнате, но и на лестничном ковре. Молодой человек существует. Он носит ботинки с тупыми носами, а не остроносые, как Блессингтон, и они на дюйм с третью побольше размером, чем докторские. Ну, а теперь сразу в постель, ибо я буду удивлен, если поутру мы не получим каких-нибудь новостей с Брук-стрит.
Предсказание Шерлока Холмса сбылось, и новость была трагическая. В половине восьмого утра, когда хмурый день еще только занимался, Холмс уже стоял в халате у моей постели.
— Уотсон, — сказал он, — нас ждет экипаж.
— А что такое?
— Дело Брук-стрит.
— Есть новости?
— Трагические, но какие-то невнятные, — сказал он, поднимая занавеску. — Поглядите… вот листок из записной книжки, и на нем накарябано карандашом: «Ради Бога, приезжайте немедленно. П. Т.».
Наш друг доктор и сам, кажется, потерял голову. Поторопитесь, дорогой Уотсон, нас срочно ждут.
Примерно через четверть часа мы уже были в доме врача. Он выбежал нам навстречу с лицом, перекосившимся от ужаса.
— Такая беда! — воскликнул он, сдавливая пальцами виски.
— Что случилось?
— Блессингтон покончил с собой.
Холмс присвистнул.
— Да, этой ночью он повесился.
Мы вошли, и доктор повел нас в комнату, которая по виду была его приемной.
— Я даже не соображаю, что делаю, — говорил он. — Полиция уже наверху. Я потрясен до глубины души.
— Когда вы узнали об этом?
— Каждый день рано утром ему относили чашку чая. Горничная вошла примерно в семь, и несчастный уже висел посередине комнаты. Он привязал веревку к крюку, на котором обычно висела тяжелая лампа, и спрыгнул с того самого сундука, что показал нам вчера.
Холмс стоял, глубоко задумавшись.
— С вашего позволения, — сказал он наконец, — я бы поднялся наверх и взглянул на все сам.
Мы оба в сопровождении доктора пошли наверх.
За дверью спальни нас ожидало ужасное зрелище. Я уже говорил о том впечатлении дряблости, которое производил этот Блессингтон. Теперь, когда он висел на крюке, оно еще усилилось. В лице не осталось почти ничего человеческого. Шея вытянулась, как у ощипанной курицы, и по контрасту с ней тело казалось еще более тучным и неестественным. На нем была лишь длинная ночная рубаха, из-под которой окоченело торчали распухшие лодыжки и нескладные ступни. Рядом стоял щеголеватый инспектор, делавший заметки в записной книжке.
— А, мистер Холмс, — сказал он, когда мой друг вошел. — Рад видеть вас.
— Доброе утро, Лэннер, — откликнулся Холмс. — Надеюсь, вы не против моего вмешательства. Вы уже слышали о событиях, предшествовавших этому происшествию?
— Да, кое-что слышал.
— Ну, и каково ваше мнение?
— Насколько я могу судить, Блессингтон обезумел от страха. Посмотрите на постель — он провел беспокойную ночь. Вот довольно глубокий отпечаток его тела. Вы знаете, что самоубийства чаще всего совершаются часов в пять утра. Примерно в это время он и повесился. И, наверно, заранее все обдумал.
— Судя по тому, как затвердели его мышцы, он умер часа три назад, — сказал я.
— Что-нибудь особенное в комнате обнаружили? — спросил Холмс.
— Нашли на подставке для умывальника отвертку и несколько винтов. И ночью здесь, видно, много курили. Вот четыре сигарных окурка, которые я подобрал в камине.
— Г-м! — произнес Холмс. — Нашли вы его мундштук?
— Нет.
— А портсигар?
— Да, он был у него в кармане пальто.
Холмс открыл портсигар и понюхал единственную оставшуюся в нем сигару.
— Это гаванская сигара, а это окурки сигар особого сорта, который импортируется голландцами из их ост-индских колоний. Их обычно заворачивают в солому, как вы знаете, и они потоньше и подлиннее, чем сигары других сортов.
Он взял четыре окурка и стал рассматривать их в свою карманную лупу.
— Две сигары выкурены через мундштук, а две просто так, — продолжал он. — Две были обрезаны не очень острым ножом, а концы двух других — откушены набором великолепных зубов. Это не самоубийство, мастер Лэннер. Это тщательно продуманное и хладнокровно совершенное убийство.
— Не может быть! — воскликнул инспектор.
— Почему же это не может быть?
— А зачем убивать человека таким неудобным способом — вешать?
— Вот это мы и должны узнать.
— Как убийцы могли проникнуть сюда?
— Через парадную дверь.
— Но она была заперта на засов.
— Ее заперли после того, как они вошли.
— Почем вы знаете?
— Я видел следы. Простите, через минуту я, возможно, сообщу вам еще кое-какие сведения.