Он помолчал.
— Если в мой дом пришла милиция, то я не имею права ничего скрывать. Расскажу о Ханум Акбасовой все, как было…
Вот что рассказал Сулейман-ага.
В ювелирный магазин Ханум взял он, лично добился перевода ее из гостиницы. Взял не из-за ее красивых глаз, а из-за качеств, которые были известны всем, — честности и преданности делу. Вместе работали много лет. Никаких претензий к ней не было. План всегда выполняли. Книгу предложений приходилось менять чуть не каждый месяц: если бы она была и в десять раз толще, все равно не хватило бы места для пожеланий и благодарностей директору и продавцам. Но однажды… Это было через несколько лет после того, как Ханум пришла работать в магазин. Однажды на дне рождения сына одного из работников магазина Сулейман-ага увидел Ханум в таком виде, что не поверил своим глазам. Шею ее украшало колье с драгоценными камнями. На пальцах сверкали золотые кольца… Не два, не три!.. Их было много, не сосчитать. В ушах висели роскошные золотые серьги, такие тяжелые, что казалось, ее красивые уши вот-вот оторвутся. Откуда это все? Никогда прежде он не видел на ней золотых вещей. Или слеп был?
Потом ювелирный магазин обворовали. Следователи были очень опытные, но и они не могли найти пропажу в несколько сотен тысяч рублей (на старые деньги). У продавцов, у Ханум Акбасовой сделали тщательный обыск — никаких следов. Словно земля поглотила золото. От работы ее сразу освободили. Год нигде не работала, болела, потом исчезла. Сначала не знали, где она, но со временем выяснили — уехала в Туркмению. Дагестанский климат ей вроде бы стал вреден… Сулейман-ага после той кражи резко изменил свое отношение к ней: чувствовал, что она причастна к ограблению, но доказательств не было.
— По какой статье тогда освободили Ханум от работы? — спросил я Рамазанова, когда Сулейман Додоев кончил свой рассказ.
Капитан перевел. Я посмотрел на старика, он немного поблек, пока рассказывал, — лицо осунулось, глаза воспалились.
— Как не внушающую доверия.
— Как же вы могли уволить ее по этой статье, если не было никаких доказательств ее причастности к ограблению?
— Мы ждали, что Ханум обжалует приказ. Не знаю почему, но она этого не сделала. Внешне наши отношения не изменились. Встречаясь, мы здоровались. Иногда она даже поздравляла меня с праздниками, через других приветы передавала. Странно? Странно… Юрисконсульт меня пугал: смотри, возьмется за вас, почему уволили? Скандал будет… Видно, она сама не хотела никаких скандалов, надеялась, что дело это забудется. Забылось, но, вижу, не совсем… Вы хотите найти разгадку. Желаю удачи!
ЦУМАДА
Машина ГАИ скоренько вывезла нас за пределы города, где нас ждал готовый к старту вертолет. Полчаса мы облетали крутые бока зеленых гор, потом летчик замахал рукой: смотрите вниз. Цумада! Сверху аул был похож на небольшое стадо, поднимающееся по склону ущелья.
Председатель поссовета выслушал нас, потом отвел в свою саклю, сказал жене:
— Ребятам надо немного отдохнуть, туркмены, я знаю, пьют чай без передышки, вскипяти-ка чайник побольше…
Горцы, оказывается, тоже умеют чай пить — не торопятся, подслащивают его хорошей шуткой, анекдотами. После такого чаепития усталость как рукой сняло. Хозяин был очень радушный, даже чересчур.
— Вы приехали сюда по делу. Но, я думаю, дело и до завтра подождет. Предлагаю, друзья, прогуляться по горам. Такой красоты вы нигде не увидите. Прихватим ружье: может, повстречаем джейрана. Один тут давно пасется на скалах, но я пока его не трогал.
Рамазанов всплеснул руками:
— Эй, машаллах[10]! Почему мы так долго собирались к тебе! За кусочек джейранины, поверь мне, братишка, ты променял бы целую отару овец.
Он смотрел на меня так восторженно, что я испугался — вот-вот соглашусь с ними. А ведь дашь согласие хозяину, он на попятную уже не пойдет. Пересилил себя, а Рамазанов понял, почему молчу, и сам остыл:
— Друг наш! — обратился он к председателю поссовета. — Ради охоты я готов жизнью пожертвовать, но есть кое-что поважнее. Если вы действительно хотите, чтобы мы с вами поохотились, помогите нам сначала заняться делами.
Я подробно рассказал радушному хозяину, что привело нас сюда. Вижу, он сник… Рамазанов это заметил:
— Что, Акбасовы ваши родственники?
— Понимаете… Село — это одна семья. — Председатель говорил медленно, осторожно подбирая слова. — Один организм. Если, скажем, у человека ноготь сломается, то эта боль всему телу передается… Но изобличение преступников, если они тут обнаружатся, входит в мои обязанности. Помогу вам всем, чем могу. А охота, конечно, откладывается.
Он повел нас куда-то. Шли мы не то по тропинке, не то по лестнице, круто ведущей вниз. Дворы здесь огорожены каменными оградами метровой высоты, идущих навстречу женщин с кувшинами воды нам приходилось пропускать, прижимаясь спиной к стенам. Я один раз оглянулся, и мне показалось, что домишки сидят друг у друга на плечах. Подумал, что если нижний дом свалится, то другие один за одним посыплются вниз. И еще меня удивило, как легко, будто козлики, носились вверх-вниз совсем маленькие ребятишки. Древние старухи иногда подходили к калиткам своих дворов и пристально всматривались в нас: нет ли среди нас знакомых? А старики, сидевшие по двое, по трое на камнях, не подавали признаков жизни. Настоящие идолы. У нас, когда старики соберутся, сразу начинается веселье — подзуживают друг друга, смеются без умолку. Эти, мне показалось, навсегда забыли и смех и беседу, каждый ушел в себя, каждый решает очень важный вопрос. Вся мудрость мира, казалось, воплотилась в этих безмолвных, неподвижных фигурах.
Я дотронулся до плеча нашего провожатого: мол, зря проходим мимо них — они что-нибудь знают о родителях Ханум, а может быть, и об оставленном ей наследстве. Он махнул рукой:
— Что ты! Нам не они нужны, а их родители и старшие братья. Те знают больше. Это ж малые ребята по сравнению с теми.
Что это за люди могут быть, сколько им лет, если он этих называет «ребятами»?! Я был так удивлен его словами, так задумался, что не рассчитал своих шагов и чуть не сел на спину идущему впереди нашему другу. Он как раз остановился у одного двора. Мы подождали отставшего капитана Рамазанова, потом, пригнувшись, протиснулись в низкую и узкую калитку и очутились в широком дворе. Внутри двора, вдоль ограды, стояли штабеля кизяков. В коровнике мычали коровы, где-то блеяли козы, кудахтали куры. Из дома на веранду вышел человек и стал махать нам. Эти знаки мы поняли как приглашение войти. Наш провожатый сказал:
— Поняли, какой у него слух? Калитка скрипнула, а он уже услыхал… А бурку видите на нем? Знаете, сколько она весит?.. Даже молодому ее тяжело носить. Этот старик родился в 1892 году. Книги сохранились, о нем есть запись. Его, конечно, стариком можно назвать, но проживет он еще долго.
Старик не стал ждать, когда мы поднимемся на веранду, спустился сам по деревянной лестнице. Если вглядеться, было видно, что все-таки он очень старый. Его рукопожатие было как прикосновение наждачной бумаги, кожа ладони уже потеряла эластичность. И весь он был похож на высохший урюк, кожа, казалось, приклеилась к костям. Но бодрый и жизнерадостный старик. Поздоровался очень приветливо, серьезно стал слушать председателя поссовета. Тот говорил ему что-то долго, а он все слушал внимательно. Когда председатель замолчал, старик вдруг начал смеяться тихим, похожим на журчанье ручейка смехом.
Не переставая смеяться, вывел нас со двора и повел по той же тропке обратно наверх. Через два дома мы вошли в совершенно пустой двор. Не слышно было ни мычания, ни блеяния. Никаких штабелей кизяка. Короче говоря, никаких признаков жизни. Я сначала не понял, зачем нас привели сюда. Но старик так же резво подвел нас к двери дома, вынул ключ, отпер замок. Мы вошли в комнату. В ней было темно, старик отодвинул занавеску. Стало видно бедное убранство: постель, покрытая дешевым одеялом, посреди комнаты сандал — печка для обогрева комнаты зимой. Между окнами в рамке висела фотография. Старик снял ее и передал мне, он, наверное, считал меня здесь главным или наиболее заинтересованным лицом. До этой минуты он вел себя с нами как с глухонемыми, а сейчас заговорил:
10
Молодец.