Я поднимаю бокал за военных руководителей”.
Он не питал никаких иллюзий относительно предстоявших нам трудностей»{137}.
Биограф Рузвельта отметил в прощальном обеде еще одну подробность, которая стала весьма существенной через несколько лет.
«Итак, ко времени заключительного обеда в Ялте 10 февраля 1945 года Большая тройка договорилась по многим вопросам. Черчилль с удовольствием председательствовал на этом мероприятии в своей вилле — приемный зал тщательно проверен и поставлен красноармейцами под усиленную охрану, перед тем, как прибыл Сталин. Премьер-министр предложил выпить за короля, президента и председателя Совета министров СССР. В ответ Рузвельт рассказал об эпизоде, относящемся к 1933 году, когда его жена приехала в провинциальный городок на открытие школы. В помещении класса висела географическая карта с большим белым пятном на месте Советского Союза. Учитель сообщил первой леди, что ему запрещено говорить об этом месте. Тогда президент решил начать переговоры с целью установить с Москвой дипломатические отношения.
После ряда тостов рассказал другую историю, которая проиллюстрировала, как трудно не расстаться с расовыми, религиозными и любыми другими предубеждениями, когда люди хорошо знают друг друга. Сталин согласился с этим. Черчилль и Сталин принялись обсуждать британскую политику. Маршал считал, что его британский друг победит на следующих выборах, потому что лейбористы не смогут сформировать правительство, а Черчилль стал левее социалистов. Черчилль заметил, что политическая задача Сталина гораздо легче — в стране только одна партия. Маршал согласился. Переключившись на другие темы, Сталин заметил, что еврейская проблема очень сложна. Он пытался создать национальный очаг для евреев в сельской местности, но они пробыли там всего два или три года, а затем разбежались по городам.
Президент сказал, что является сионистом, и спросил, не таков ли и Сталин. Маршал ответил, что в принципе он сионист, но здесь много трудностей»{138}.
Этот как будто ни к чему не обязывающий обмен репликами высвечивал большую проблему, которая в L948 году была решена созданием государства Израиль на Ближнем Востоке, где пересеклись интересы всех трех держав.
Чтобы понять реальное соотношение сил в Европе в конце войны, приведем анализ американского посла Дж. Кеннана, одного из лучших внешнеполитических аналитиков США. В 1945 году он подчеркнул следующие положения:
«1. Русские не смогут успешно сохранять свою гегемонию на всех территориях Восточной Европы, попавших под их контроль, без помощи Запада. Не имея ее, они утратят часть своих политических позиций.
2. Полноценное сотрудничество с Россией, которого ожидает наш народ, вовсе не является существенным условием сохранения мира во всем мире, поскольку существует реальное соотношение сил и раздел сфер влияния.
3. У Москвы нет оснований для дальнейшей военной экспансии в глубь Европы. Опасность для Запада представляет не угроза русского снабжения, а коммунистические партии в западных странах, а также иллюзорные надежды и страхи, присущие западному общественному мнению»{139}.
В дальнейшем эти тезисы станут основой «теории сдерживания», которая легла в основу политики президента Трумэна. Ялта Ялтой, но новое расположение фигур на доске диктовало новую стратегию. Когда через много лет Государственный секретарь США Генри Киссинджер выразил мнение, что «Ялта стала символом позора с точки зрения формирования облика послевоенного мира»{140}, его устами говорило уже другое историческое время. Окажись он в команде Рузвельта в Ялте в феврале 1945 года, когда двенадцатимиллионная Красная армия стояла у ворот Берлина, он бы думал и говорил по-другому.
12 апреля, менее чем за месяц до капитуляции Германии, скоропостижно скончался президент Рузвельт. «Большая тройка» перестала существовать. Черчилль и Сталин были потрясены, словно с ними случился удар. Когда посол Гарриман приехал в Кремль, Сталин взял его за руку и долго держал, не проронив ни слова. Слова были не нужны. Он понимал, что финальная часть борьбы будет гораздо тяжелее, чем он предполагал: его главный союзник покинул поле брани.
В телеграмме соболезнования Сталин нашел точные слова, выразившие его отношение к покойному президенту:
«№291
Отправлено 13 апреля 1945 года.
ПРЕЗИДЕНТУ ТРУМЭНУ
Вашингтон.
От имени Советского Правительства и от себя лично выражаю глубокое соболезнование Правительству Соединенных Штатов Америки по случаю безвременной кончины Президента Рузвельта. Американский народ и Объединенные Нации потеряли в лице Франклина Рузвельта величайшего политика мирового масштаба и глашатая организации мира и безопасности после войны. Правительство Советского Союза выражает свое искреннее сочувствие американскому народу в его тяжелой утрате и свою уверенность, что политика сотрудничества между великими державами, взявшими на себя основное бремя войны против общего врага, будет укрепляться и впредь.
И. СТАЛИН».
В конце апреля Молотов, прилетевший в США, в присутствии Громыко имел очень неприятную встречу с президентом Трумэном. Президент США прямо заявил, что «Сталин должен держать слово» и что Америка больше не будет «ездить по улице с односторонним движением». Он потребовал соблюдения Ялтинских соглашений, в том числе по Польше, и сказал, что Польша — символ будущего американо-советского сотрудничества.
Новый президент сильно отличался от покойного. С 1940 года он возглавил чрезвычайный комитет сената по исследованию программы вооружения федерального правительства, контролировал всю военную деятельность. Международного опыта он не имел.
Заняв Белый дом, Трумэн принял рекомендации посла Гарримана об ужесточении отношений с Советским Союзом, чье присутствие в Европе тот называл «новым нашествием варваров». Гарриман убедил Трумэна, что «русские нуждаются в американской помощи для послевоенного восстановления», поэтому можно без серьезного риска занять «жесткие» позиции по всем важнейшим вопросам.
Президент ответил, что не боится русских и будет с ними «твердым, но справедливым». Громыко описал встречу с президентом как трудную.
«Трумэн подчеркнуто пытался обострить встречу. По всему ощущалось, что он не вполне доволен решениями Ялты в отношении ООН и некоторых принципов деятельности этой организации. Президент проявлял какую-то петушиную драчливость, придираясь чуть ли не к каждому высказыванию с советской стороны о значении будущей всемирной организации и о задаче не допустить новой агрессии со стороны Германии. Чувствовалось, что Трумэн пружину уже натянул»{141}.
Позднее Гарриман назвал эту встречу «началом холодной войны».
Немаловажное значение имело и то обстоятельство, что в атомной лаборатории в Лос-Аламосе американские ученые успешно осуществили расщепление урана и туда уже было доставлено двадцать два фунта обогащенного урана. Подготовка к испытанию первой атомной бомбы завершалась. Поэтому необходимость участия СССР в войне с Японией теперь снижалась. Новые технологии вставали поперек пути могучим сухопутным советским войскам, и только неуверенность военных в эффективности ядерного оружия все же не позволяла отказываться от участия Красной армии в операциях на Дальнем Востоке. Не случайно, отмечал Громыко, американский президент старался всячески оттянуть проведение встречи в верхах в Потсдаме, чтобы она совпала с испытаниями бомбы. По предложению Трумэна начало встречи перенесли с июня на июль.
Глава 13.
ПОТСДАМ
Потсдамская конференция — тень плана «Рэнкин»
Обстановка после капитуляции Германии стала меняться с невообразимой быстротой, словно над миром неслась новая буря. Сталин из донесений разведки знал, что его друг Черчилль готов тут же начать третью мировую войну. Трудно поверить? «Однако у медали имелась обратная сторона. Еще не была побеждена Япония. Атомная бомба еще не родилась. Мир был в смятении. Основа связи — общая опасность, объединившая великих союзников, — исчезла мгновенно. В моих глазах советская угроза уже заменила нацистского врага»{142}.