– Слушай, а заказчик кто? Кто этот проект финансирует?
– Витей зовут. Больше мне о нем ничего не известно.
– Какова вероятность успеха? – не отставал я. – Как я понимаю, прецедентов пока что нет?
– Вероятность всегда есть, – ответил он довольно уклончиво. – В отличие от прецедентов.
Возможно, подвернется случай свободу себе вернуть, помышлял я. Дать деру из насиженных мест. Если же выберусь из эксперимента живым, то пообещали освободить от оставшегося наказания за невменяемостью. Да и в любом случае – какое-никакое, а развлечение. Разнообразие и перемена участи, которой бредят все каторжане еще со времен Достоевского. Рафиковы лекции уже навязли в ушах. Надо устроить себе каникулы. Мне еще два года сидеть – из трех.
– Да ты не волнуйся так! – убеждал меня Рафик. – На микроуровне, в мире элементарных частиц, эта система работает.
– Так это ж на микроуровне! – возражал я. – Это же совершенно другой аспект.
– Кстати, фамилия того француза, который это дело со спутанными фотонами провернул, – Аспект. Не упоминай его имени всуе, – строго сказал он.
Рафик в свое время тоже вел сходные разработки. И как вы убедитесь, кое до чего допер. Однако денег на дальнейшие эксперименты ему не дали. Вернее дали, но не ему. И все потому, что удачливый соискатель был чьим-то племянником. Вот Рафик и устроил аутодафе. Спустился в вестибюль и поджег свою диссертацию. Попутно выгорел гардероб. Судили. Сел. Дали ему немного. И почти весь срок он уже высидел. Отрабатывая в то же время свою тему на мне.
Я же пытался уяснить практический, простите, аспект, принципа нелокальной связи:
– То есть, что одна голова думает, то же самое думает и другая? Что делает один субъект – то и второй, параллельно первому, выполняет?
– Ну-у… Конечно, не исключено… что есть некая конкордантность, согласованность… И даже наоборот, следует допустить… – он сделал неопределенный жест, покрутив растопыренными пальцами у виска.
– Ты мне тут не делай пальцами! – настаивал я. – Ты скажи: если мне, например, приспичит отлить и я навещу гальюн, то, будучи в то же время на светской тусовке или в местах народных гуляний, я вынужденно совершу те же самые действия? Прямо при всех?
– Боюсь, что первое время тебе будет не до гуляний, – с некоторым сожалением сказал Рафик.
Или он использует меня втемную, или сам в своем темном углу не предвидит всех последствий задуманного, решил я.
– А может, зря ты поджог учинил? И наоборот, правильно, что твои бредни не финансировали?
– Сам-то за что сел? – обиделся этот ученый.
За сканирование, молча согласился я. Используя якобы новейшее компьютерное обеспечение, а также похожий на кастрюлю блестящий цилиндр. Клиенты получали надежду на послесмертие. Хотя я не очень-то обещал.
Рафик сказал уже примирительно:
– Пора, пора уже понять государству: если оно не финансирует наши проекты, то их финансирует мафия. Тем более, если весь проект укладывается в стоимость спортивного автомобиля.
Адвокат тут же начал обо мне хлопотать. Верней, начала. Звали ее Катя.
– Вас освободят как ненормального, – уверяла она. – Нормальный бы не смог до такой кастрюли додуматься.
Я б ей мог возразить афоризмом насчет темных углов. И как назвать тогда тех клиентов, что доверчиво головы в мою кастрюлю совали?
Впрочем, не исключено, что после предстоящего эксперимента я еще ненормальнее, чем они, стану. В смысле, доверчивей.
Меня перевели в психушку, решетки которой были так же крепки, как и тюремные. Кое-какое медицинское оборудование для тестирования мозгов в ней имелось. А если чего и не было, то мы с Валерой отправлялись туда, где оно было. Причем на время выездов на места Валера пристегивался ко мне наручниками, чтобы один из нас не сбежал.
– Нельзя ли на второго болвана взглянуть? – как-то спросил я.
– Это лишнее, – заверил меня Валера. – Он в искусственной коме, но даже если его оживить, пообщаться с ним не удастся: состояние ума у него младенческое. Он не то что ходить-говорить – он и головку-то держать не умеет.
– Сколько ж ему лет?
– Соответствует вашему биологическому возрасту. Выращен ускоренным методом. Донор, у которого брали ткань, мне неизвестен.
Аппарат для сканирования не очень отличался от моей кастрюли. Только у Валеры с помощницей их было две. Даже мелькнула мысль, что я уже стал доверчивым. Что Валере незаметным образом удалось свести меня с ума. Манипуляции операторши Нины отличались от тех, что практиковал я. Например, мою бритую голову она чем-то смазала для пущей электропроводности. Сделала мне укол и пожелала всяческих сновидений. Я же ничего снотворного клиентам своим не давал. Совал в руки пакет тестов для определения IQ и рекомендовал листать. Сам же сосредоточенно пялился в экран монитора. Вся процедура занимала пятнадцать минут. Уделять клиенту больше времени за его сто долларов я себе позволить не мог.
У Валеры с Ниной на меня уже неделя ушла. И еще сутки меня продержали в бессознательном состоянии, сканируя мою нейронную сеть и одновременно, без промежуточного носителя, импринтируя в того болвана, которому предстояло стать моим двойником. Покуда весь экзистенциал – опыт моего прошлого – не утвердился в нем.
Кажется, кое-что от того процесса осталось в моей памяти – словно сон с быстрым движением глаз. Картинки вспыхивали и гасли, мысли всплывали и тонули вновь. Впрочем, все, что являлось и мельтешило, составляло ничтожный процент от моего «я». Основной процесс протекал бессознательно.
Я ожидал по пробуждении, что сейчас начнется самое интересное. Знакомство с двойником. Первый контакт. Объятия. Обмен впечатлениями. Интересно взглянуть на себя со стороны! Я даже волновался слегка. Однако явилась Катя. Получасом позже – машина, конвой. И меня препроводили к месту дальнейшего отбывания.
– А что мой двойник? – спросил я, прощаясь с Валерой.
– Вы первый его почувствуете. Во всяком случае, по идее – должны.
– Я продолжу о вас хлопотать, – заверила Катя. – Теперь уже вам недолго осталось.
– Ну? Ты его еще не почувствовал? – приставал ко мне Рафик первые два дня. – Он в коме, – тут же комментировал он мои ощущения, а вернее отсутствие их. – Его будут постепенно из этого состояния выводить. Начнут, как только синаптические связи зафиксируются достаточно прочно. Я понимаю, время надо. Но, может, ты уже что-то чувствуешь? Совсем ничего?
На третий день я проснулся с посторонним для себя ощущением – осязательного характера. Какие-то странные впечатления вплетались в картину вчерашнего дня. Одно из них было особенно острым. Словно мне всадили укол.
– Да! – обрадовался Рафик. – Они тебя колют! Аналогом фермента протеинкиназы М-зета! Укрепляет связи между нейронами, – более спокойно добавил он.
Кроме того, была горечь и сухость во рту, но скоро прошла.
– Все правильно. Вначале пробуждаются контактные органы восприятия, – комментировал Рафик.
На следующее утро мне припомнился запах недорогих духов. Как будто в камере, пока я спал, побывала женщина. Недорогая.
– Так! – Рафик торопливо активировал свой телефон. – Нина! Какие у тебя духи? «Сонька», – сказал он мне. – «Золотая ручка». Говорит, что Витя их всем дарит. Вот и ей на днях подарил. Попробуй с ним разговаривать! – велел он моей сиделке.
Скоро я стал обнаруживать в своей памяти голоса, не относящиеся к моему тюремному окружению. Я их идентифицировал, как принадлежащие Валере и Нине.
– Дистантные органы заработали! – ликовал Рафик.
Я даже выдал ему пару фраз, которые обычно произносят у постели больного озабоченные врачи. И одну – более риторического характера. Что-то начет доброты, которая спасет мир. То, что эта фраза действительно имела место и принадлежала навестившему моего двойника заказчику, Рафик тут же установил.
– Считается, что во сне упорядочивается информация, полученная за день, – теоретизировал Рафик. – В твоем случае – от двух источников: от тебя и от параллельного тебе двойника. Происходит, некоторым образом, перезагрузка. Валера считает, что пора нам тебя будить.