Однако ответы или оправдания никого не интересовали. Все тем же суровым голосом судья выдавала некие истины, принимаемые ответчиком за ахинею. Она гулко вещала, что его отец алкоголик (имея в виду отчима), а мать антиобщественная работница, имела судимость, вела безобразный образ жизни…
– Наверняка наследственность проявилась и в вас, молодой человек! Подумайте, какое воспитание вы можете дать вашим детям? – добивала она Бориса, враз ощутившего себя никчемным человеком, покорно пребывающим в неосязаемом и непонятном тумане.
В какой-то момент его сознание прояснилось и, подстегиваемый негодованием, мужчина покинул зал заседания. Следующие три дня прошли в неустанном верчении дел, за спешкой он не успел как следует осознать, что вообще с ними происходит.
Подстрекаемый тещей, он обратился в домоуправление с просьбой о выписке его из квартиры, а, получив выписку, прибежал в отдел кадров с заявлением. Но инспектор отдела кадров сказала, что согласно существующему положению, он должен отработать две недели. Услышав это, Борис, находящийся на грани срыва, влетел в кабинет директора, где стал нести несуразицу, крича на всех, заглядывающих в двери, словом, был неуправляем. Он опомнился лишь когда увидел прямо перед собой женщину-кадровика, протягивающую ему трудовую книжку.
– Вы уволены, уходите.
Понятно, что полученный расчет позволит ему какое-то недолгое время жить, подыскивать работу и пристанище… из этих денег Борис и купил билет до станции, где жила его старая тетка.
Теперь понимаешь, с каким настроением он вошел в вагон и сел напротив? – спросил меня попутчик и, взглянув на стакан в затертом железном подстаканнике с символикой железной дороги, сам уставился в невидимую точку на стекле, за которой мелькали пейзажи родины.
Лишь отходя ко сну, через несколько проведенных в той же вагонной тесноте часов, он подытожил:
– Вот тебе и «человек родился». Актовая запись о рождении не бывает сама по себе. К актовым записям советские люди всегда прикладывали доносы. На актовых записях ставились значки и формулы, разобрать которые могли лишь специалисты, те, кто работает с этими бумагами. А как думаешь, сейчас такая же система?
И, не дожидаясь никакого ответа, отвернулся к подрагивающей в такт колесного перестука перегородке.
История 19. «Того лучшего, к чему мы стремились, нет…»
Хор версальский
Мы – владельцы ренты.
Хор парижский
Ваши квартиранты мы, мы – рабочий класс.
Хор версальский
Нет, вы – коммунисты, воры, инсургенты…
Хор парижский
Вы ж – эксплуататоры обнищавших масс.
Хор версальский
Мы не виноваты, если вы фортуною
Несколько обижены… божья воля тут.
Хор парижский
Нет, пускай обсудится городской коммуною
Все, как капитал заедает тяжкий труд.
Пусть решит сомнения голос всей столицы.
Хор версальский
Голос массы уличной? Это пустяки!
Вас в Париже тысячи, нас же единицы…
Хор парижский
Ну так пусть все прения порешат штыки.
Поэт «Искры» Василий Богданов, ***, 1871
В перестроечную эпоху Горбачева в конце 80-х годов ХХ века в двухкомнатной московской квартире одиноко доживала век бывшая инструктор Хамовнического райкома партии. Еще со времен Гражданской войны верно служила она партии, мобилизуя по призыву Ильича людей на борьбу с Деникиным, Врангелем, формировала рабочие отряды, комсомольцев. В общем, отправляла несметное количество одураченных страхом и пропагандой людей на бойню. Сначала – на бойню, на смерть, а потом – на комсомольские стройки, на освоение новых земель и т. д. Жила словно всю жизнь не на службе, а на войне.
Однако, несмотря на все старания и беззаветную, рабскую преданность идеям социализма-коммунизма, она не пробилась выше, и, как была в 1919 году инструктором, так и ушла в 60 или в 65 лет на пенсию инструктором райкома партии. Ее уже никто и не держал на месте, но она приходила за зарплатой, да все пыталась доказывать, какая она честная настоящая коммунистка, и как нужна окружающим молодым коммунистам ее верная подсказка. «Вегной догогой идете, товагищи» , – молча поддерживал ее каждый приход бронзовый площадный стоялец с протянутой рукой на райкомовском пятачке, которому поклонялась старая женщина, как идолу. Ей казалось, что Владимир Ильич одобряет все ее поступки, и потому проходя каждый раз мимо него, бросала на бронзового истукана суровый значительный, словно заговорщицкий, взгляд.
Эта женщина, знавшая не так мужчин, как партийные догматы, жила неподалеку от своего райкома, в доме партийной элиты района; рядом находилось здание, некогда называвшееся домом политкаторжан. Уже при Горбачеве его реставрировали, сделали там шикарные двухуровневые квартиры, отделанные в евростиле. И как раз в это смутное перестроечное время из-за границы вернулась старая коммунистка, сотрудница Коминтерна. Старушке уже было под 90, из них более 60 лет она прожила за границей. Она прошла всю Европу, много работала, и, естественно, при всем фанатизме коммунистических идей у нее сформировалось несколько иное мировоззрение, чем у коммунисток, всю жизнь проведших в пределах Советского Союза. Эта профессионалка партийной разведки видала прельстительную жизнь высокой политической элиты других стран, побывала в постелях известных политиков; она носила в себе самые тайные секреты мужчин избранного круга. В общем, ее полная опасностей многоликая жизнь была во многом похожа на жизнь других успешных сотрудниц Коминтерна, одной из которых была и удивительная Анжелика Балабанова (тайну жизни и смерти этой уникальной разведчицы еще никто из отечественных историков не открыл! Хотя вряд ли кто в ближайшие десятилетия получит доступ к настоящим архивам, касающимся жизни этой женщины…)
Итак, наша старушка-героиня вернулась на Родину, и даже очутившись в другой среде, как-то не шибко общалась со старыми большевичками. Вернее сказать, жила замкнуто, наслаждаясь тишиной и покоем; в погожие дни любила провести несколько часов на скамейке в близлежащем скверике за чтением французских книг.
Но в смутные времена в стране всегда бродят смутные толпы, наполненные праведным гневом и массой горячих идей. Вот и в этот год в Москве возникло поветрие проходить маршем. Истосковавшиеся по стройным колоннам времен обязательных советских праздников люди собирались на стихийные (чаще – это хорошо спланированные) митинги, взвивали ввысь флаги и транспаранты, кричали: «Давай Ленина! Давай революцию!», а то и просто, нацепив красные банты, гремели кастрюлями и возмущались, что в стране не перестройка, а бардак. Часто в подобных шествиях принимала участие и бывшая инструктор Хамовнического райкома партии; и вновь, как когда-то была она в первых рядах борцов за светлое будущее .
Как-то престарелая инструкторша, возвращаясь с такой демонстрации домой, увидела свою коллегу, профессиональную партийную разведчицу. Сидела старушка себе на скамеечке и читала Бальзака, причем читала его на языке оригинала. Она владела несколькими языками, но французские классики навевали приятные воспоминания и давали приятное отдохновение сердцу и уму. Еще поглощенная чтением, она не сразу среагировала, чего хочет от нее набросившаяся с бранью пожилая женщина. А та, увидев в чужих руках иностранную книгу, громко, привлекая внимание редких прохожих, выплескивала свой праведный гнев:
– Как, ты старая коммунистка, а читаешь буржуазные книги! Совести у тебя нет! Как ты можешь читать такое, когда мы, старые коммунисты, активно участвуем в жизни партии! Наши силы нужны стране! А ты… ты…
Старушка попыталась убедить коллегу не воспринимать все так близко к сердцу, обращалась к ней вежливо на «вы», не затрагивая партийных убеждений, доказывала, что митинги с убедительными речами, на которых они часто выступали в юности, для них, старых женщин, не стиль и не способ жизни. «Мы с вами уже старые, – мягко убеждала «иностранка», – нам бы позаботиться о здоровье, получить путевку, отдохнуть в Подмосковье». Но яростная инструкторша, кричащая в лицо товарке: «Ты не имеешь совести! Таких надо гнать из нашей партии!» не воспринимала никаких разумных доводов.