Как-то раз Трейси послал за мной, отдал кое-какие распоряжения и сказал, что это якобы насчет одной из его ковбойских книжек. Через пару дней я уже пас коров на берегах Рингсенда вместе с Коротышкой Эндрюсом и Уиллардом Кривой Пулей — такую парочку крутых ребят не каждый день встретишь. Пасли мы, значит, бычков, ставили им тавро да объезжали жеребчиков в корале — лассо на седле, пушка на боку. (Вот это житуха. А насчет выпивки как?) Выпивки — хоть залейся. А вечерком, узнав, что назавтра надо сделать, залегали себе по койкам с пивком, куревом — всего было вдоволь, только руку протяни, — а тут тебе и учителки шастают, и девки из салуна, и маленькие чернозаденькие девчонки орудуют на камбузе. (Да, вот где не худо бы оказаться.) А потом, черт его дери, заявлялся музыкантишко один, то на скрипочке попиликает, то с дудкой. Играет он, значит, Ave Maria, а мы плачем, как маленькие. Но тут ребята встрепенутся и затянут в голос что-нибудь старое, доброе, вроде «Фил Вырви Глаз» или, к примеру, «Милёнку из Клэра», ядреная штучка. (Это точно.) Да, тешили мы себя как могли. И вот как-то утречком Кривая Пуля, Коротышка, я и еще несколько парней получаем, стало быть, телеграмму, чтобы седлать, значит, коней и скакать не мешкая в Драмкондру к мистеру Трейси за новыми распоряжениями. Мы — по коням, и скачем себе по площади Маунтджой: шляпы на затылке, глаза горят, на каждом боку по кобуре. Прискакали, и что же — ложная, оказывается, тревога. (Ложная тревога! Господи, помилуй! Ну, а дальше что?) Вы погодите чуток — все расскажу своим чередом. Пошли прочь, так вас и так, говорит Трейси. Никаких, мол, я телеграмм никому не давал. Пошли прочь, трам-тарарам, — никак не угомонится, — в ваши прерии, вшивота, говорит, вы только в романы для дамочек на сон грядущий, значит, годитесь! Видок, когда мы обратно скакали, я вам скажу, у нас был прежалкий. Вернулись, глядим — и того хуже, половину наших бычков — фьюить! — Рыжий Кирсей со своим ворьем угнал за границу в Айриштаун. (Да, такое увидеть — все равно что серпом по яйцам.) Верно говорите, сударь. Рыжий Кирсей, ясное дело, работал на другого типа, Хендерсона, который писал еще одну книжку про нашего брата, как они тех же бычков сплавляют в Ливерпуль. (Похоже, он-то взял и отправил ту писульку.) Лихо было сработано, верно? Подкрепитесь-ка, — говорю Коротышке и Кривой Пуле, — путь-дорога нам сегодня не ближняя лежит. Куда путь держать? — спрашивает Кривая Пуля. За этим отребьем, — говорю, — покуда Трейси с нас скальпы не содрал. А где ж чернозаденькие-то? — спрашивает тут Коротышка. Только не говори, — говорю, — что они пару-тройку с собой прихватили. (Так прихватили?) Всех до единой.
Соответствующая выдержка из газетной публикации. — При тщательном осмотре камбуза и спальных помещений прислуги никаких следов чернокожих служанок обнаружено не было. Прельстив высокими доходами, их заманили из Соединенных Штатов, причем они ни разу не выказывали неудовольствия условиями работы. Полицейский детектив Снодграсс обнаружил под подушкой у Лайзы Робертc, самой молодой из служанок, стрелковое оружие с инкрустированной жемчугом рукояткой. Однако полиция не придала большого значения этой находке, так как было установлено, что владельцем оружия является Питер (он же Коротышка) Эндрюс, ковбой, утверждающий, что, хотя он затрудняется объяснить наличие принадлежащей ему вещи в постели служанки, возможно, она завладела ею, чтобы в свободное время почистить перед сном (девушка отличалась трудолюбием) или чтобы подшутить над ним. Первое предположение кажется более вероятным, так как никаких социальных контактов между работающими на ферме мужчинами и кухарками не отмечалось. Конец выдержки.
Когда дело доходит до баб, я не то чтобы, как принято выражаться, зверь, но, извините, совсем другое дело, когда у тебя из-под носа уводят ораву черномазых негритосок — таких же людей, как мы с вами, осмелюсь заметить, — и пару тысяч бычков в придачу. Так вот, когда луна воссияла над травами прерий, помчались мы всей оравой — Кривая Пуля, Коротышка и я, — помчались, как черти окаянные, в Айриштаун, у каждого по шестизарядному за плечами. (Так, значит, отправились забрать свое?) А как же иначе? Говорю вам, скакали мы — загляденье. Коротышка свою лошаденку наяривал хлыстом между ног, летели мы как ветер, орали и матерились что было мочи, будто накачались виски, кобуры со стальными нашлепками болтаются по бокам, а попоны из овчины так и трепыхаются, как рожь на весеннем ветру. Да гори оно все синим пламенем! — ору я, а на кляче моей и места живого не осталось. Несемся мы через прерии, грузовики и трамваи так по сторонам и мелькают, а велосипедисты-бедолаги, мать их так, со страху — врассыпную, только глаза повылупили. (Да уж, выезд у вас красивый получился.) Точно — как исчадия ада, не иначе. Чую, скотиной пахнет, говорит вдруг Кривая Пуля, и верно: прямо перед нами — доплюнуть можно — стоит себе посреди прерии в лунном свете ранчо Рыжего Кирсея — тишь да гладь.
Соответствующая выдержка из газетной публикации. Сёркл Эн по праву считается самым старым и почтенным ранчо в окрестностях Дублина. Главное здание представляет собой готическую постройку из красного песчаника, впоследствии дополненную коринфскими колоннами, деревянные части выполнены в елизаветинском стиле. К южному крылу пристроено деревянное спальное помещение, одно из наиболее современных в своем роде в стране. Оно располагает тремя шкафами для хранения оружия, десятью газовыми плитами и просторным дортуаром, оборудованным хитроумным приспособлением, работающим на сжатом воздухе, с помощью которого можно моментально подвергнуть дезинфекции зараженные паразитами постели путем простого нажатия кнопки — вся операция занимает не более сорока секунд. Старая дублинская традиция — использовать представителей негроидной расы для работы на кухнях, оснащенных сложным электрическим оборудованием, — и по сей день соблюдается в этом освященном временем доме. Прилегающие земли могут служить пастбищем для 10 000 бычков и 2000 лошадей благодаря высокому гражданскому духу неутомимого романиста, мистера Трейси, который заставил снести 8912 домов, опасных для проживания, в окрестностях Айриштауна и Сэндимаунта. Желающие легко могут добраться до ранчо трамваем № 3. Изысканно раскинувшиеся вокруг ранчо сады открыты для посетителей по четвергам и пятницам. Входная плата, составляющая один шиллинг и шесть пенсов, переводится в Юбилейный фонд сестер-сиделок. Конец выдержки.
Так вот, слезли мы, значит, с наших скакунов и сначала на карачках, а потом по-пластунски ползем к ночлежке. В серебро оправленные рукоятки наших кольтов болтаются по бокам, глаза как щелки, зубы стиснуты, желваки играют. (Да, с такой компанией лучше в темном переулке не встречаться.) Ни звука, говорю я ребятам viva voce, и по-быстрому, возьмем этих гнид тепленькими. Так мы и ползли, извиваясь, в три пуза, и шума от нас было не больше, чем от вяленой воблы. (И неужто вас заметили?) Минуты не прошло, как какой-то парень тычет дулом нам в задницы и велит подыматься, да без выкрутасов. Гляжу, сам Рыжий Кирсей, мать его так, собственной персоной, в каждой руке по пушке, и с презлющей, как у падшего ангела, рожей, опухшей с перепоя. Зачем пожаловали, свиньи? — спрашивает он своим мерзким голосом. Полегче, Кирсей, говорю я, мы за своим пришли, твоего дерьма нам не надо. (Разумеется, вы были в своем праве. И чем дело кончилось?) Давай, говорю я, давай, говорю, Кирсей, наших бычков и девчонок черномазых, не то я живо на Лэд-лейн, полицию позову. Руки вверх, свинья, или кишки по земле размажу! — это он мне. Таких ребят, как мы, твоими игрушками не испугаешь, говорит Кривая Пуля, и думать забудь, салага. (Ай да Кривая Пуля!) Кобель вонючий, говорю я ему сквозь зубы, ах ты, свинья грязная, ублюдок! Черт побери, я был уже на взводе, это точно. (Ну, на то у вас был резон. Будь я на вашем месте, просто не знаю бы, что сделал.) Так вот, тем дело кончилось, что он дал нам три минуты, чтобы убраться, и побрели мы восвояси, как побитые, потому что у Кирсея ума бы хватило вышибить нам мозги, и точка. (Вы имели право обратиться в полицию.) Что мы и сделали. Сели в пролетку и по Лондонбридж-роуд через весь город — на Лэд-лейн. Расписали им все как есть. Сержант мигом отвел нас к начальству, суперинтенданту ихнему, — Клохесси. Тот и глазом не моргнул — дал нам целый отряд полиции, чтобы все было по-честному, по-справедливому, да еще пожарную бригаду обещался вызвать. (Очень, очень мило с его стороны.) Эй, послушайте-ка меня, говорит Кривая Пуля. Трейси еще одну книжку затеял, и в Феникс-парке, глянь, пруд-пруди индейцев с индианками и вигвамами и размалеванных по-боевому, все чин по чину. Подослать к ним парочку полицейских, договорятся, и порядок. Пошел к чертям, говорю я. Вечно брешешь не знаю что. Христом Богом клянусь, отвечает. Ладно, говорю, тогда ты займись индейцами, Коротышка пускай наших ребят на подмогу кличет, а я здесь останусь, с полицией. Встречаемся у Кирсея в четверть девятого. (Весьма разумно.) Что ж, ускакали оба полугалопом, а мы покамест с начальником в каптерке дюжину пивка приговорили. Ну, проходит время, полицейских поднимают и марш-марш через прерии в Сёркл-Эн. Красиво шли, черт побери, а я и начальник — грудь колесом — впереди. (Да, было на что посмотреть.) Пришли мы, значит, смотрим: Кривая Пуля с индейцами уже на месте, тут же и Коротышка с ковбоями, вооружены до зубов, хоть картину с них пиши — ждут только слова. Мы с начальником пошептались маленько и быстро все порешили. Засели мы, значит, за лошадьми и фургонами вместе с полицией и ковбоями, поджидать дорогих гостей. А индейцы между тем вокруг ранчо кольцом скачут, гарцуют, чертяки краснокожие, на своих арабских пони, визжат, улюлюкают, томагавками, чтобы скальпы снимать, размахивают и горящими стрелами из маленьких луков по дому пуляют. (Мамочки мои.) Говорю вам, жаркое было дело. Не успели мы оглянуться, как уже все кругом полыхает, и из огня выезжает Рыжий с дробовиком в руках, а за ним его люди с таким видом, будто хоть сейчас готовы головы сложить за царя и отечество. Индейцы струхнули и попрятались за нас, и Бог весть, чем бы все кончилось, не стопорни Рыжий трамвай и не укройся за ним. Пассажиров он таким матерком послал, что их как ветром сдуло. (Нет, не люблю сквернословия. Так что по заслугам ему.) Боже правый, вот это была битва так битва! Я стал палить, как очумелый, из своего шестизарядника — трамвайные стекла по всей улице разлетелись. Тут и ребята — крестясь, словно готовы умереть за правое дело, — принялись за работу. Стекла в трамвае — все вдребезги, поливали, как шрапнелью, а одному вражине даже кусок уха отстрелили, ей-Богу. Не успели оглянуться, а вокруг поля сражения — уж толпа, и вопят, и просят нас, чтоб мы не плошали. (Да, эту публику и хлебом не корми, только дай поглазеть. Чихни пару раз погромче, они уж тут как тут.) Чертовы индейцы заверещали и для пущего шума давай своих лошадей по брюху хлопать. Полицейские тоже палят вовсю, дубинки так в воздухе и мелькают, а Коротышка и я, за мешком картошки укрывшись, снимаем снайперов. Проходит в этакой пальбе полчаса, мы себя не щадим и в мыслях даже не держим, в какой страшной опасности оказались. Только знай стреляй да заряжай, словно бес в нас всех вселился. Но, черт возьми, и враг стал сдавать. Теперь ваш черед, говорю начальнику. Ведите ваших парней на штурм и покончите с этим вражьим гнездом, с этой цитаделью раз и навсегда. Верно, верно, отвечает начальник да как заорет: «За мной, ребята, за мной, детинушки!» Ну, и повалили они всей толпой, железной лавиной. Народ вопит, индейцы визжат да своих коняг по пузу хлопают. (И как, сработало?) А как же. В мгновение ока все было кончено, а храбрецам недавним понадевали наручники на руки и на ноги и повели по Лэд-лейн, как сирот из приюта на воскресной прогулке. Рыжего взяли? — спрашиваю я у начальника. В глаза не видел, отвечает тот. Готов поклясться, говорю, он сейчас в своей вонючей палатке Богу молится. (Что, молится?) Обыскал я все вокруг, пока не нашел палатку, а в ней наш герой, коленопреклоненный, очи горе, и спрашивает, какая, мол, будет на дальнейшее Господня воля. Где наши девчонки, Рыжий? — спрашиваю. Пошли домой, отвечает. И ты тоже ступай, и бычков своих забери, а то не видишь — я предаюсь молитве. Вот хитрая задница. Ну, сами посудите, что я мог сделать, когда он тут передо мной на коленях, как овечка, Богу молится? Ничего мне не осталось, как отправиться восвояси, хотя злоба в груди так и пылала. Пошли со мной, говорю Кривой Пуле и Коротышке, — надо бычков забрать. А назавтра начальник представил всех злоумышленников в суд, и дали им по семь дней принудительных работ без права замены штрафом. Пусть поостынут, сказал Кривая Пуля.