Когда Стивен спустился вниз, его худшие опасения подтвердились. Младший лекарь, мистер Томсон, не очень умный человек и не слишком умелый медик, провел камнесечение у Чизлдона, и теперь от бедняги исходил тошнотворный запах гангрены. Но, похоже, Томсон не был ни жестоким, ни даже недобрым человеком. Однако, когда они вдвоем совершали обход, Стивен не увидел ни одной улыбки. Больные внятно отвечали на вопросы, но не было никакого взаимопонимания, дружелюбного отношения, за исключением одного бывшего матроса с «Софи», поляка по фамилии Якруцки, которого снова мучила грыжа. И даже его странный жаргон (он очень плохо говорил по-английски) звучал неуверенно, словно его что-то связывало. На соседней койке лежал моряк с забинтованной головой. Сифилитическая опухоль, последствие старой травмы черепа, симуляция? Охотно стараясь подтвердить свой диагноз, Томсон ткнул пальцем в голову больного, и тот, как бы защищаясь, тотчас поднял руку.
К тому времени, как они закончили обход, корабль ошвартовался. Джек Обри сошел на берег с рапортом, и на шлюпе воцарилось нечто похожее на мир. Слышались лишь мерный скрип помп да негромкая брань старшего офицера, озабоченного тем, чтобы прямые паруса и марсели свертывали аккуратно, словно перед королевским смотром.
Доктор вошел в кают-компанию, где сидел лишь офицер морской пехоты. Он развалился на двух стульях, положив ноги на стол. Повернув к вошедшему голову, он крикнул:
— Должно быть, вы тот самый костоправ, который вернулся назад! Рад вас видеть. Меня зовут Смитерс. Простите, что не встал: совсем умаялся с этой швартовкой.
— Я заметил, что вы были очень деятельны.
— Старался, старался. Я люблю, когда мои люди знают, кто есть кто, что есть что, и резво бегают, а если не слишком резво, я мигом добавляю им прыти — вы поняли, что я хотел сказать, ха-ха-ха. Говорят, что вы здорово играете на виолончели. Как-нибудь вечерком мы должны с вами помузицировать. Я играю на немецкой флейте.
— Вы, должно быть, знаете в этом толк.
— Стараюсь, стараюсь. Не люблю хвастаться, но в свое время, когда учился в Итоне, я был лучшим музыкантом. Если бы я решил стать профессионалом, то зарабатывал бы вдвое больше, чем мне платит его величество за то, что я воюю за него. Разумеется, награды меня не интересуют. На этом корабле довольно скучно, вы не находите? Поговорить не с кем. Никаких развлечений, только вист по полпенни, конвойная служба да поиски французских лоханок.
— Не знаете, капитан не вернулся?
— Нет. Его не будет несколько часов. Давайте сыграем партию в пикет.
— Я играю очень плохо.
— Капитана бояться нечего. Он поплывет против течения в Дувр. Там у него смазливая бабенка, так что вернется он не скоро. Я бы тоже не прочь поиметь такую. Не будь он моим капитаном, я бы отбил ее у него. Вы не представляете, какое впечатление оказывает на женщин красный мундир. Пожалуй, у меня бы это получилось. На прошлой неделе она пригласила к себе всех офицеров и так посмотрела на меня…
— Вы имеете в виду миссис Вильерс, сэр?
— Хорошенькая молодая вдовушка. Совершенно верно, это она Вы ее знаете?
— Да, сэр. И я сожалею о том, что о ней говорят без должного уважения.
— Ну что ж, если она ваша знакомая, — воскликнул Смитерс с понимающей улыбкой, — тогда другое дело. Я ничего не сказал такого. Молчок. Так как насчет картишек?
— Вы хорошо играете?
— Я родился с колодой карт в руке!
— Должен вас предупредить: я никогда не играю по мелочовке. Это меня утомляет.
— О, я вас не боюсь. Я играл у Уайта, играл у Олмака вместе с моим другом лордом Крейвеном до самого утра, когда пришлось тушить свечи! Что вы на это скажете?
Один за другим стали приходить офицеры и наблюдать за игрой. Наблюдали молча до окончания шестой партии, когда Стивен выбросил восьмерку, а за ней кварт — четыре карты одной масти, и Пуллингс, сидевший сзади и болевший за него, воскликнул:
— Ха-ха-ха. Напрасно вы вздумали тягаться с доктором.
— Нельзя ли помолчать, когда джентльмены играют в карты. И перестать курить свою вонючую трубку в кают-компании, превращая ее в грязный кабак. Разве можно человеку сосредоточиться в таком шуме. Из-за вас я проиграл сдачу. Сколько я вам должен, доктор?
— Так как вы ни разу не выиграли, то ваш долг составит сто тридцать фунтов; а поскольку у вас двух до сотни недостает, то следует прибавить ваши очки к моим.
— Полагаю, вы примете у меня расписку?
— Как вы помните, мы договорились расплачиваться наличными.
— Тогда мне придется сходить за деньгами. Я останусь с пустым карманом, но вы должны будете позволить мне отыграться.
— Капитан возвращается, джентльмены, — доложил старшина. Затем, минуту спустя, вернулся и добавил: — Причаливает к трапу левого борта!
— Должен покинуть вас, — произнес доктор. — Благодарю за игру.
— Но вы не смеете уходить, выиграв столько денег! — вскричал Смитерс.
— Напротив, — возразил Стивен. — Самое время.
— Это не очень-то благородно. Вот что я вам скажу. Не очень-то!
— Вы так полагаете? Тогда, когда положите на стол золото, можете уменьшить ставку вдвое или выйти из игры. Sans revanche [51], идет?
Смитерс вернулся с двумя целыми стопками гиней и третьей начатой.
— Дело не в деньгах, — сказал он. — Дело в принципе.
— Тузы — главные карты, — произнес Стивен, нетерпеливо поглядывая на часы. — Прошу снять колоду.
У Смитерса ёкнуло в желудке: выпал бубновый валет.
— Теперь вам придется принять расписку на остальную сумму, — проговорил он.
— Джек, — сказал Стивен. — Можно войти?
— Входите, входите, дружище, входите же! — воскликнул Джек Обри, вскакивая с места и усаживая друга в кресло. — Давно не видел вас. Как я рад, что вы пришли. Не могу передать, как уныло стало на корабле без вас. Как вы загорели!
Несмотря на отвращение от запаха духов, которыми пахло от его мундира, — никогда еще не приходилось ему покупать столь неудачный подарок — у Стивена потеплело на сердце. Однако он не выдал своих чувств. Изучающе посмотрев на Джека, доктор сказал:
— Что вы с собой делаете? Похудели, побледнели — без сомнения, вы страдаете запорами. Потеряли еще пару дюжин фунтов. Желтые круги под глазами никуда не годятся! Беспокоит пулевое ранение? Снимайте-ка сорочку. Я не уверен, что извлек из раны весь свинец. Кажется, что мой зонд что-то прощупывал.
— Нет, нет. Рана совсем затянулась. Я вполне здоров. Это из-за того, что я плохо сплю. Мечусь, ворочаюсь, никак не уснуть, затем снятся плохие сны, просыпаюсь где-то в середине ночной вахты, часа в два, и больше не могу сомкнуть глаз. Весь день хожу как дурной. И злой, Стивен. Придираюсь к людям по пустякам, а потом жалею. Это не печень, как вы думаете? Не вчера, а позавчера со мной случилась неприятная история. Я брился и думал о чем-то. Киллик повесил зеркало на иллюминатор вместо обычного места. Я увидел собственное лицо и подумал, что в каюту заглядывает какой-то посторонний человек. Сообразив, что это я сам, я произнес: «С каких пор мое лицо стало рожей капрала корабельной полиции?» — и решил больше в зеркало не глядеть. Это напомнило мне о том несчастном малом Пиготе с «Эрмионы». Нынче утром произошло то же самое: из зеркала на меня смотрел чужой человек. Вот еще одна причина, по которой я рад вашему приходу: вы мне дадите вашу тройчатку, чтобы я смог уснуть. Это такая мука — страдать бессонницей. Неудивительно, что я стал похож на капрала. Потом, эти сны. Вы видите сны, Стивен?
— Нет, сэр.
— Я так и думал. Я привез вам украшение… Несколько ночей назад я вспомнил о вашем нарвале; кстати, Софи имеет к этому какое-то отношение. Кажется чушью, но я чувствовал себя таким несчастным, что проснулся и зарыдал как ребенок. Кстати, вот ваш подарок. — Повернувшись назад, он достал длинную конусообразную спираль из кости.
У Стивена заблестели глаза, когда он взял клык и стал медленно поворачивать в руках.
51
Без реванша (фр.)