Рано утром ушел из Ясной Поляны. Прекрасное утро. Весна здесь восхитительная. Она нынче и вообще хороша, но среди такого живописного уголка, как Ясная, прелести ее выигрывают стократ.
Вечером, однако, мне снова пришлось быть у Толстых с Левой Сергеенко и Димой.
Отнес Льву Николаевичу взятые, по его просьбе, в Телятинках книжки о пьянстве для посылки на один завод, для распространения среди рабочих.
Был сегодня у Льва Николаевича один екатеринославский крестьянин Ипатов, бывший старообрядец, который очень ему понравился. Приходил он по личному делу, но человек сам — религиозный.
— Эти староверы всегда такие твердые, — говорил про него Лев Николаевич.
Сегодня Лев Николаевич ответил и Градовскому, в том смысле, что объединению писателей он сочувствует, но в съезде сам, если бы даже был здоров, не стал бы принимать участия, так как для этого надо было бы вступать в сделки с правительством.
С полчаса он поговорил наедине с мальчиком Сергеенко.
Потом в зале зашла речь о поэзии и поэтах. Кто‑то высказал мнение, что увлечение декадентством скоро пройдет.
— Не думаю, — сказал Лев Николаевич. — Тут, — продолжал он, — какой‑то сатиризм, нежелание признавать какие бы то ни было старые формы.
Дима спросил мнение Льва Николаевича о том, можно ли употреблять при работе животных: лошадей, например.
Лев Николаевич высказался в положительном смысле.
— Если бы человек очутился на необитаемом острове, как Робинзон Крузо, — говорил он, — то тогда ему нужно было бы поймать дикую лошадь, приручить ее, а ведь теперь она есть.
И еще категоричнее заявил Лев Николаевич, что всякое правило, всякая буква мешает свободному развитию, что он — враг всякого доктринерства.
Читал потом вслух последнее письмо Молочникова [134]. Мне дал три письма для ответа.
Курьез: сегодня через нашу станцию (Ясенки) пришло ко Льву Николаевичу письмо с таким адресом: «В Санктпетербург. Его В. А. Н. Господину Толстому, в Красной Поляне, Соб. Имение». Письмо прислали Льву Николаевичу, и, действительно, оно оказалось адресованным именно ему.
Вечером Лев Николаевич просмотрел написанные мною письма, причем к одному (Рубану, о перемене внешних условий жизни) сделал большую приписку, распространив мою мысль, выраженную в письме [135].
Это было в кабинете.
Лев Николаевич склонился к столу и точно забыл о моем присутствии. Я стоял около, ни звуком не нарушая тишины. Невысокая, кургузенькая керосиновая стеклянная лампа под белым абажуром скромно стояла на выдвижной доске рабочего столика и светила Льву Николаевичу. Он, нахмурив брови, писал. Написал одну страницу и, не приложив промокательной бумаги, перевернув листок прямо свежими чернилами на стол, стал писать другую. Сидит и вдруг громко вскрикнет, не подымая глаз от письма: «Ах!» Что‑нибудь не удалось — поправит, сделает вставку и опять пишет. Между прочим, вскрикивает так он часто за шахматами.
— Это пустяки, это не нужно копировать, так послать, — говорит он по окончании писанья.
Но не копировать жалко, и после возишься около пресса [136].
Лев Николаевич вынул блокнот и, как всегда, прочел записанное на память относительно той работы, какую он мог бы мне поручить.
— Да! — вспомнил он. — Возьмите у Тани мысли Лескова. Я хочу поручить вам выбрать из них особенно яркие и новые мысли о неделании, чтобы дополнить свою книжку. И другие тоже выбрать, которых у нас не встречалось, и включить в другие книжки [137].
Мысли Лескова я взял у Татьяны Львовны.
За чаем Лев Николаевич спросил о Леве Сергеенко:
— Ковыряется в земле?
— Да.
Заговорили об этом мальчике. Родители хотят отправить его в Иркутск, к родственникам, и там отдать в гимназию, а он хочет остаться у нас, в Телятинках, как ему предлагал В. Г. Чертков, и ни в какую школу не поступать.
Софья Андреевна и Татьяна Львовна говорили, что теперь‑де ему есть чем жить, но что будет потом, чем он будет заниматься? А я возражал, что человек всегда найдет себе работу, в крайнем случае какую бы то ни было, — стоит лишь сократить свои потребности [138].
Лев Николаевич слушал и, кивая головой, говорил:
— Да, конечно, конечно, как же не найти!..
И он рассказал об общежитии для старых литераторов, их жен и детей, устраиваемом в сельце, принадлежавшем Пушкину, в глуши, за несколько Берет от железной дороги [139], туда нужен заведующий, наверное интеллигентный человек; и вот кто‑то из устроителей говорил Льву Николаевичу, что на это место пойдет разве тот, кому больше некуда идти.
Таким образом, вот уже одно место и есть для того, «кому идти некуда». Но, кроме того, ведь Сергеенко приучается к физическому труду.
И тотчас, кончив говорить о пушкинском приюте для литераторов, Лев Николаевич передал своими словами содержание рассказа С. Т. Семенова «Хорошее житье» — о мужике, сделавшемся швейцаром в богатом доме, отучившемся от настоящего тяжелого крестьянского труда, потерявшем затем свое место и мало — помалу спившемся и погибшем.
Лев Николаевич прекрасно передал все это. Он говорит очень плавно, совершенно не путаясь в выражениях, не запинаясь, выделяя иногда характерные художественные подробности и даже артистически передавая речь отдельных лиц.
Не знаю по какому поводу, вспомнил Лев Николаевич о посетившей его сегодня неизвестной барышне.
— Такая молодая, веселая. Хорошо одета. Цепочка на шее, и на руке тут какая‑то цепочка, дорогая видимо. Говорит, что она хочет помочь народу, открыть новую школу, совершенно новую, по новой программе, но что у нее не хватает только образования и денег. И вот она хочет получить образование, а денег, конечно, просит у меня. Я говорю ей: какая же у вас программа? Она начинает рыться, вынимает какую‑то тетрадь, и вот оттуда высыпается масса разных бумажек!.. Она собирает их, начинает читать. Я думал, долго будет читать. Ну, думаю, выслушаю. А она показывает, — смотрю, на бумажке написано синим карандашом «Закон божий, история, география» и так далее, и так далее. (Лев Николаевич засмеялся. — В. Б.) Я и говорю, что не могу ей помочь. Она не особенно смутилась и отвечает: «Тогда дайте ваш волосок!»
— Что?! Что такое? Волосок?! — перебили тут все Льва Николаевича.
— Да, да!.. Волосок, мой волосок! — залился вместе со всеми смехом Лев Николаевич.
— Ну, я ей говорю, — продолжал Лев Николаевич, — что волосок я ей давать не желаю…
Был еще сегодня у Льва Николаевича вице — президент петербургского отделения Общества мира [140]. Этот, как выразился Лев Николаевич, оказался еще менее способным понять его доводы, чем описанная выше барышня.
— Хороший сегодня вечерок был, — проговорил со своим невозможным словацким акцентом милый Душан Петрович, проходя мимо, уже после того, как все разошлись.
Начав вчера просматривать «мысли Лескова», я пришел к результату довольно неожиданному: мысли эти, столь умилявшие Льва Николаевича, оказались, по разным несомненным признакам, принадлежащими не Лескову, а самому Толстому. По — видимому, взяты они были из записной книжки Лескова, куда тот просто заносил нравившиеся ему мысли Толстого. По крайней мере я мог указать даже те отдельные сочинения Толстого, из которых эти мысли были взяты.
Я рассказал сегодня об этом Льву Николаевичу. Он принял мое сообщение вполне спокойно и просил все- таки, чтобы я включил в разные книжки «Мыслей о жизни» те мысли из лесковской тетради, каких в «Мыслях о жизни» еще не встречалось.
134
По просьбе писателя'j-йолом-Алейхема издательство «Современные проблемы» прислало первый том его книги «Дети черты» (СПб, 1910). Ответил Булгаков («Список писем…», т. 81, № 293).
135
Приписка была сделана Толстым к ответу Булгакова на письмо крестьянина Д. Г. Рубана из Персии, в котором он сообщал о своем намерении вернуться на родину и снова заняться хлебопашеством (т. 81, с. 215).
136
В Ясной Поляне в 1901 г. был установлен копировальный пресс для копирования текстов писем Толстого в особых книгах (ГМТ)
137
В сб. «Путь жизни» афоризмы Лескова не были включены
138
Речь идет о сыне П. А. Сергеенко — Льве, жившем весной 1910 г. в Телятинках. Впоследствии стал артистом театра им. Вахтангова (псевдоним Русланов).
139
Приют для пожилых литераторов создавался по инициативе Псковского дворянского общества.
140
Толстого посетил В В. Философов, вице-президент «Русского отдела» «Международной лиги мира».