– Прости, брат, я не нарочно! Я щас за ватой метнусь, а ты пока рану пальцами зажми!
Серёжка лежит на полу, прижимая ладошку к брови, и думает: «Да ладно – рана! Просто царапина, до свадьбы заживёт! Зато как здорово поиграли…»
* * *
К утру метель стихла, распогодилось, и в городке «открыли небо». В такие дни ребята любили наблюдать за полётами прямо из квартиры – из окон зала было хорошо видно, как самолёты набирали высоту и носились над городком, выполняя различные фигуры пилотажа. Иногда они проходили прямо над домами – да так низко, что в окнах мелкой дрожью дребезжали стёкла.
– Во, смотри – это одиночный «МИГ-21» летит. Видишь – крылья треугольные? Батя говорит – очень хороший самолёт, но уже устаревающий! – с важным видом сообщает Славка.
– Ага, знаю. На таких Лерин папа в Египте воевал. А у нас их уже мало осталось. Им на смену «МИГи-25» пришли – с двумя двигателями и хвостами. А ещё «МИГи-23» – у этих крылья могут по-разному двигаться в полёте! – не уступает брату Серёжка.
– Это называется – «изменяемая стреловидность крыла». А ты хоть знаешь, зачем они двигаются-то?
– Ещё бы! Конечно, знаю. Они вот так ставятся (Серёжка раздвигает руки в стороны), чтобы лучше было взлетать-садиться на малой скорости. Так подъёмная сила больше! А чтобы более вёртким на больших скоростях быть, они вот так вдоль корпуса вытягиваются… – блистает он секретными знаниями.
– Молоток, братец! Вон, кстати, пара «двадцать третьих» на нас идёт. Ух ты! Да они ещё и на форсаже! – определяет Славка по рёву двигателей и дымным шлейфам, тянущимся за хвостами истребителей.
– Хорошо идут, с набором высоты! – восторженно выдыхает Серёжка.
И тут что-то не то происходит в воздухе. Шлейф дыма за ведущим вдруг пропадает, его самолёт резко замедляется, будто натолкнувшись на невидимую преграду… А ведомый – всё ещё на форсаже – в одну секунду нагоняет своего напарника и на полной скорости врезается ему в брюхо снизу. Раздаётся грохот, как при преодолении звукового барьера… В следующий миг самолёты проходят над домом и скрываются из поля зрения.
Ребята срываются с места, бегут в родительскую спальню и прилипают к окну. Пара МИГов выныривает из мёртвой зоны над домом. Но почему не слышно двигателей? Истребители продолжают полёт в жуткой, оглушительной тишине. И ещё до того, как ведомый самолёт на их глазах начинает разваливаться в воздухе на части, они понимают – это всё, конец.
– Славка, может, хоть ведущий остался цел?
В этот момент, как будто отвечая на его вопрос, язык пламени вырывается из двигателя ведущего, и через несколько секунд по небу к горизонту летит уже не самолёт, а огненный шар…
Не проходит и пяти минут, как из «старого» городка с воем сирен и мигалками проносятся в сторону колхозного Шаталово пять пожарных машин.
– Славка, может, оденемся потеплее да сгоняем позырить, чё там и как? Они вроде совсем близко упали.
– Это бесполезняк. Пока добежим, там уже на километр вокруг всё оцепят и никого не подпустят к месту падения. Так что давай отца дождёмся – он точно там будет сегодня, может, от него узнаем что-нибудь.
Вечером, забравшись в кровать, они шёпотом рассказывают друг другу страшилки, чтобы не уснуть. Отец возвращается домой около полуночи. Думая, что они уже давно спят, он рассказывает маме на кухне о том, что произошло днём в воздухе…
– У ведущего, Румянцева, отказал форсаж – пока непонятно, по каким причинам. Его самолёт стал резко терять скорость. Пока он отдавал команду Позднякову, своему ведомому, на выключение форсажа, тот его уже догнал, не успел уклониться в сторону и плашмя ударил снизу. Поздняков скорее всего погиб сразу – «фонарь» его кабины разлетелся вдребезги от удара. Самолёт стал разваливаться на части в воздухе. Катапульта сработала автоматически. Но толку-то? Он был уже мёртв, когда парашют опустил его на землю.
– А ведущий что?
– Румянцев, наверное, при ударе остался жив. Но почти сразу загорелся двигатель, а от него и весь самолёт. Он мог бы прыгнуть… Но самолёт падал на Шаталово, и он остался в кабине – видимо, уводил самолёт подальше от посёлка, к лесу…
– А как же катапульта?
– Он должен был успеть выпрыгнуть перед самой землёй. Но почему-то не смог – или сам задохнулся в кабине от дыма, или катапульта отказала от удара или из-за пожара… Самолёт рухнул на окраине леса, в километре от самолёта ведомого. Почти по кабину зарылся в землю – откапывать придётся дня три…
… Поздней весной, когда сойдёт снег и земля просохнет, ребята доберутся до этих мест. Они узнают их по скромным обелискам из нержавейки, увенчанных красными звёздами. Первый – в глубокой воронке на краю поля, сразу за деревенской околицей. Второй – на километр дальше, на окраине подлеска. Здесь место падения видно за сотни метров – широкая просека из вывороченного дёрна и размётанных вправо-влево взрывной волной деревьев, заканчивающаяся кратером глубиной в два метра в окружении поваленного полукругом леса…
* * *
Об этом, товарищ, не вспомнить нельзя…
В одной эскадрильи служили друзья,
И было на службе и в сердце у них
Огромное небо, огромное небо, огромное небо – одно на двоих.
Летали, дружили в небесной дали,
Рукою до звезд дотянуться могли…
Беда подступила, как слезы к глазам —
Однажды в полете, однажды в полете, однажды в полете мотор отказал.
И надо бы прыгать – не вышел полет,
Hо рухнет на город пустой самолет
Пройдет, не оставив живого следа —
И тысячи жизней, и тысячи жизней, и тысячи жизней прервутся тогда.
Мелькают кварталы, и прыгать нельзя…
– Дотянем до леса, – решили друзья, —
Подальше от города смерть унесем.
Пускай мы погибнем, пускай мы погибнем, пускай мы погибнем,
но город спасем.
Стрела самолета рванулась с небес,
И вздрогнул от взрыва березовый лес…
Hескоро поляны травой зарастут…
А город подумал, а город подумал, а город подумал – ученья идут…
В могиле лежат посреди тишины
Отличные парни отличной страны…
Светло и торжественно смотрит на них
Огромное небо, огромное небо, огромное небо – одно на двоих.
(Р. Рождественский)
* * *
Впереди, в зыбком, влажном зимнем тумане проступают контуры Дома Офицеров.
С этим зданием в «старом» городке до сегодняшнего дня были связаны только самые интересные, самые яркие воспоминания и впечатления.
Здесь всем городком они смотрели новые фильмы – переживали за «неуловимых мстителей», с замиранием сердца наблюдали за уловками Фантомаса и радовались, когда он в очередной раз уходил от полиции… Здесь проходили все гарнизонные праздники – с концертами самодеятельности на сцене, пряниками, печеньем и лимонадом с лотков в фойе…
А сегодня всё перевернулось с ног на голову!
Сегодня – 23 февраля, но не слышно ни музыки, ни веселья… Праздник отменён – но, кажется, весь городок всё равно собрался здесь. Люди идут к зданию молча или переговариваясь в полголоса, чуть слышно… Звуки тонут в вязком воздухе оттепели.
Они поднимаются по ступеням, входят в фойе… «Как странно! – думает он. – Ведь это ёлкой пахнет. Только почему? Новый Год же давно прошёл, сейчас уже почти конец февраля!»
И верно – по всему фойе и в зале, в проходах вдоль стен разбросаны еловые ветки. То здесь, то там слышны приглушённые всхлипы. А почему и у мамы на глазах слёзы?
Серёжка недоумённо обводит взглядом привычный – и одновременно такой чужой и холодный – зрительный зал… У самой сцены, на столах, сплошь покрытых еловым лапником, стоят два обтянутых красным кумачом гроба. Крышки закрыты, на них – венки, перетянутые чёрно-золотыми лентами, и большие фотографии в чёрных рамках…