Когда барачные старосты выстроились у ворот, к ним вышел комендант лагеря. Лагерный староста отдал установленную команду:
— Смирно! Шапки долой!
— Вольно, — махнул рукой комендант. Но глаза его были налиты кровью, и он с трудом заставлял себя сохранять внешнее спокойствие.
— Старосты блоков! — заговорил он резким голосом. — На основании приказа рейхсфюрера. СС Гиммлера, все заключенные Бухенвальда, по стратегическим соображениям, переводятся в концлагерь Дахау. До Веймара все пойдут пешком. В Веймаре будут поданы вагоны. В двенадцать часов все узники без исключения должны быть выстроены на площади! Слышите? Разъясните заключенным. Эвакуируя вас в Дахау, рейхсфюрер оказывает большую милость. Если вы останетесь здесь, то через день-два американская авиация сровняет лагерь с землей. От вас останется только пепел! Объявите об этом заключенным.
Старосты молчали. Комендант — хотел того или не хотел — выдал намерение гитлеровцев: они уничтожат Бухенвальд бомбежкой с воздуха, чтобы не оставить следов своих зверств. Когда черное дело будет закончено, фашистские власти объявят, что лагерь уничтожен авиацией союзников. Если же заключенные не покинут добровольно Бухенвальд, это в значительной мере осложнит его уничтожение. Ведь нельзя надеяться, что десятки тысяч узников буквально все до одного погибнут при бомбежке. Кто-то останется в живых. Значит, уцелеют свидетели. Они скажут, кто сровнял лагерь с землей. Во что бы то ни стало надо очистить Бухенвальд от людей.
Заключенные правильно разгадали адские намерения своих мучителей.
Рано утром восьмого апреля по радио раздалась команда:
— Аллее цум тор! — Все к воротам! Все к воротам!
Трижды с небольшими перерывами повторялась эта команда. И все же площадь оставалась пустой.
У главных ворот уже накапливались эсэсовские мотоциклисты. Внутри лагеря началось смятение. Люди, стремясь запастись хотя бы каким-то оружием защиты, ломали нары, столы и лавки, вооружаясь обломками досок и брусьев. Другие доставали из тайников давно припрятанные ломы, кирки, лопаты. Были и такие, кто копал ямы в подвалах, надеясь отсидеться там в случае артиллерийского обстрела.
На глазах у руководителей русского подполья разыгрывалась драма, которую нельзя было предотвратить из-за выжидательной позиции «Интернационального центра». Оставалось навести хоть какой-то порядок, чтобы избежать лишних жертв.
Вот широко распахнулись главные ворота. В лагерь с неимоверным грохотом и треском ворвались мотоциклисты. За ними шел батальон автоматчиков, дальше — целая свора охранников с резиновыми дубинками и револьверами в руках. Погромщики врывались в бараки, выгоняли узников наружу.
Оцепив переулки и открыв сильный огонь по окраинным баракам, мотоциклисты и автоматчики старались согнать заключенных к центру лагеря, а там — заставить их сгрудиться на площади. Но люди, выгнанные из одного барака, перебегали в другой, третий, потом возвращались обратно. Они сопротивлялись, как могли: выпрыгивали из окон, забирались на чердаки, прятались в подполья. Отдельные группы смельчаков вступали в неравную схватку с эсэсовцами, пуская в ход свое примитивное оружие. В каждом бараке, на каждой улице и в переулках уже лежали убитые, стонали раненые.
Досталось и эсэсовцам. Их санитары то и дело пробегали с носилками, унося трупы…
Через несколько часов гитлеровцам удалось со гнать на площадь довольно большую толпу узников. Но и те один за другим ускользали из оцепления.
— Подать сюда лагерных уборщиков! Где старосты блоков?! — надрывался офицер-эсэсовец, убедясь что у него не хватает солдат, чтобы расставить достаточно густое оцепление вокруг площади, так как половина эсэсовцев все еще старалась очистить бараки.
Лагерные санитары отличались от остальных узников лишь повязками на рукавах. «Русский военно-политический центр» тем временем распорядился быстро изготовить как можно больше таких повязок и раздать их заключенным на площади.
В наступивших сумерках удалось рассовать не одну сотню таких повязок. Под видом уборщиков многие заключенные вырвались из оцепления и опять скрылись в бараках. Гитлеровцы разгадали эту уловку слишком поздно — уже совсем стемнело, и невозможно было разобраться, кто настоящий уборщик, кто фиктивный. Бухенвальд окутала ночная тьма. Массовая эвакуация еще раз была сорвана. На ночь эсэсовцы не остались на территории лагеря…
Дни и часы
Ночь на девятое апреля была опять бессонной для руководителей подполья. «Русский военно-политический центр» со всей решительностью поставил перед «Интернациональным центром» вопрос о немедленном вооруженном восстании. Слишком много было различных проволочек, и явно переоценивалось значение пассивного сопротивления. При всех трудностях, которые далеко не всегда позволяли центрам быстро собраться на совещание, при всех случаях нарушений связи, все же можно было проявить большую оперативность и решительность. Так думали руководители «Русского военно-политического центра».
— Мы не вправе больше колебаться и выжидать! — с волнением говорил Симагин. — На лагерных дорожках и в бараках еще не высохла кровь наших товарищей, павших от рук эсэсовцев. Еще стонут раненые, которых не успели перевязать. И мертвые и живые призывают нас взяться наконец за оружие. Свобода или смерть — третьего пути нет! Лучше смерть в бою, чем допускать истребление беззащитных людей. Сегодня складывалась достаточно выгодная обстановка для нашего организованного выступления: вчера эсэсовцы действовали неуверенно и разрозненно, их было не так много. Наш удар явился бы для них неожиданностью. Чего мы медлим? На что надеемся? Помощь американцев — это самообман. Надо полагаться только на себя. Во многих бараках лагерники ожесточенно, хотя и неорганизованно, сопротивлялись эсэсовцам. Фашисты понесли немалый урон. Если гитлеровцы и завтра ворвутся в лагерь, они несомненно встретят еще более сильный отпор. Люди будут биться, не спрашивая ни у кого разрешения, из одного только инстинкта самосохранения. А это облегчает гитлеровцам возможность истреблять нас поодиночке. «Русский военно-политический центр» самым решительным образом предлагает: не позднее завтрашнего дня начать общее восстание и с оружием в руках биться за свободу. Нас заставляют немедленно действовать и трудности с продовольствием. Мы можем выдавать людям в день не больше ста граммов хлеба. Через два-три дня иссякнут и эти запасы хлеба. Тогда мы погибнем от голода. Выступать — иного выхода нет!
Глава «Интернационального центра» товарищ Вальтер тяжело поднялся с места. Медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово, он говорил:
— Друзья, я хорошо знаю смелость и мужество русских товарищей. Верю, что у них слова не расходятся с делом. При вооруженном восстании они грудью, в первых рядах пойдут на врага… — Он перевел дыхание, держась за грудь. От волнения у него сдавило сердце, и без того больное. С усилием он продолжал: — Жертвы советского народа в борьбе с фашизмом неисчислимы. Человечество знает это и еще не раз благодарно склонит голову перед советским народом, избавившим мир от фашистской чумы.
Но в преждевременном и, прямо скажем, почти безоружном восстании мы не имеем права губить всех, поймите, всех! — и русских товарищей и большинство узников других национальностей. Я заявляю с полным пониманием ответственности и с достаточным знанием обстановки: условия для вооруженного восстания еще не сложились. Час восстания близок, но еще не пробил. Поэтому надо выиграть время. Всеми средствами выиграть время! Нельзя обольщаться тем, что сегодня эсэсовцы проявили некоторую растерянность и ворвались в лагерь малыми силами. Скорее всего, они провоцировали нас. Войск у них вокруг Бухенвальда более чем достаточно, чтобы истребить нас до одного человека. В ближайшие два-три дня должны произойти большие изменения. Мы и в этом случае располагаем проверенными сведениями. Гитлер в спешном порядке начал перебрасывать свои силы с Западного фронта на восток — против Советской Армии. Ведь сопротивление фашистов здесь, на западе, фактически прекратилось. Получили приказ выступить в восточном направлении и некоторые части, дислоцирующиеся в районе Веймар — Эрфурт. В таких условиях не только день, но даже каждый выигранный час очень важен. Что же делать конкретно?.. Остается одно: завтра, если гитлеровцы пойдут на сверхжестокие меры, нам, чтобы не подвергать лагерь опасности полного уничтожения, придется даже допустить частичную эвакуацию… — Вальтер, тяжело дыша, смотрел на товарищей. Он не отнимал ладони от груди. В его взгляде было так много боли и муки, что многие склонили головы, только бы не видеть его глаз. — Иных возможностей у нас нет… — Вальтер говорил почти шепотом. — По самым последним сведениям, Кампе отдал категорический приказ: эвакуировать завтра из Малого лагеря полторы тысячи евреев и группу русских военнопленных. Русские товарищи, по-видимому, внушают начальнику лагеря больше всего недоверия. В приказе подчеркнуто, что при проведении эвакуации не останавливаться ни перед чем. Кампе хвастался: если русские и на этот раз не выйдут из лагеря, он прикажет артиллеристам открыть огонь по всем баракам. Дескать, пусть русские останутся в ответе за уничтожение всего лагеря. Этот палач способен выполнить свое бесчеловечное намерение. Итак, мы поставлены перед окончательным выбором: или из лагеря угонят около двух тысяч человек, или все мы будем истреблены. Разумеется, нет никакой гарантии, что эвакуированные останутся живы. Скорее всего их попытаются уничтожить. Думайте, товарищи! Как нам поступить?..