И когда наводнениям вообще, как хроническому факту петербургской истории, был назначен, пусть гипотетический, но все же – конец, горожане всерьез заволновались. Что же теперь? Не будет наводнений? Вообще не будет? И, разделившись на «Дамбистов» и «Антидамбистов», с затаенным удовольствием рассказывали друг другу жутковатую легенду о том, что противоестественное перекрытие Невской губы привело к таким экологическим изменениям, что в устье Невы родились некие крокодилообразные мутанты, чудовища, которые легко заплывают в сточные колодцы, передвигаются по фановым трубам и – вот ужас! – могут запросто появиться в унитазах несчастных петербуржцев. Неплохо, предупреждает легенда, легкие пластмассовые крышки унитазов удерживать чем-нибудь тяжелым, скажем, утюгом или чугунной сковородой, а испытывая острую и неожиданную нужду, все-таки найти возможность предусмотрительно заглянуть внутрь сточной трубы.
Строительство дамбы породило фольклор, уникальность которого тождественна разве что уникальности самого сооружения. Но мрачная безнадежность, сформулированная в нем, разбавлена все-таки каплей самоиронии, свойственной петербуржцам последнего времени: «С дамбой ли, без дамбы – все равно нам амба»; «Ленинграду – д'амба». Популярность этих пословиц в конце 1980-х – начале 1990-х годов была так велика, что их поднимали над головами во время многолюдных в те времена демонстраций. На одном транспаранте так и было начертано: «На заливе дамба – Ленинграду амба!»
Между тем Петербург был уже однажды на краю гибели. Это произошло в начале 1920-х годов. К тому времени он утратил свое исконное имя и назывался Петроградом. В этом видели одну из причин, ведущих к несчастьям. Известно народное поверье, согласно которому изменение имени, данного при рождении, ведет к непоправимой беде. «Петрополь превратился в некрополь», – говорили в голодном, холодном и опустевшем Петрограде. Вспоминали недавнее пророчество Григория Распутина. Проходя мимо Петропавловской крепости, он внезапно остановился и бессвязно заговорил: «Вижу много замученных людей, людские толпы, груды тел! Среди них много великих князей и сотни графов! Нева стала совершенно красной от крови!». В городском фольклоре следы этой крови остались навсегда:
Сегодня мы знаем, что анархистами в тогдашних частушках называли кронштадтских моряков, восставших против советской власти, и даже не советской власти как таковой, а против проводимой ею политики. Но даже такой фольклор пугал народную власть. Сборник, из которого извлечена приведенная частушка, долгое время находился в пресловутом спецхране и был недоступен читателю.
А вот следы крови тридцатых и сороковых годов. Одна из ленинградских легенд утверждает, что для удобства энкаведешников из подвалов «Большого дома», что на Литейном, в Неву была проложена специальная сливная труба, по которой стекала кровь казненных и замученных жертв сталинского режима. Цвет воды вблизи «Большого дома», утверждает легенда, именно поэтому всегда имеет красновато-кирпичный оттенок.
Возвращаясь к 1920-м годам, надо сказать, что тогда городу и в самом деле грозило умирание. Он и вправду превращался в город мертвых – некрополь.
Город не умер. Однако привычный статус «блистательного Санкт-Петербурга» решительно терял, незаметно превращаясь в обыкновенный областной центр или в «заштатный город с областной судьбой».
К этому же времени относится появление и другого поверья. Будто бы честь и достоинство Петербурга – Петрограда – Ленинграда оберегалось тремя всадниками – Петром I, Николаем I и Александром III. Ленинградцы убеждены, что стремительный упадок начался с утраты одного из них – Александра III. Убранный с площади Восстания в 1936 году, якобы из-за того, что мешал трамвайному движению, памятник долгие годы простоял во дворе Русского музея. Не случайно одним из лозунгов перестройки в Ленинграде был: «Свободу узнику Русского музея!» Это была реакция фольклора. Но и первым официальным актом по восстановлению утраченных за годы советской власти памятников Ленинграда было возвращение шедевра Паоло Трубецкого в архитектурную среду города. К сожалению, памятник Александру III установлен на новом, будто бы временном, месте – перед входом в Мраморный дворец. Однако не признать символичность этого события было бы неверно.
Петербургский фольклор достаточно богат и предсказаниями парадоксального свойства. Одно из таких неожиданных пророчеств обнаружилось в стихах поэта XVIII века А. П. Сумарокова: «На славный Киров трон восшел Гистаспов сын…» Понятно, что Сумароков не имел в виду вождей ленинградских коммунистов. Просто странное и необъяснимое созвучие имен и фамилий. И все-таки… Б. В. Гидаспов остался в памяти ленинградцев не только как последний коммунистический лидер последних дней существования советской власти. Вместе с коллекционером ужасов и страстным певцом порока тележурналистом А. Невзоровым и победителем детского энуреза врачом-телетерапевтом А. Кашпировским первый секретарь обкома КПСС Б. Гидаспов олицетворял собой те охранительные силы, которые встали на пути Ленинграда к Санкт-Петербургу.
Удивительно точной выглядит фольклорная формула тех пор: «Гестапов, Нервозов и Кошмаровский – три злых демона Ленинграда».
Ленинград наконец снова стал Санкт-Петербургом. Но ощущение опасности, привитое за семьдесят лет советской власти, осталось. Появился анекдот.
О планах на будущее Ильич сказал: «Хочу поднакопить немного денег и попробовать еще раз взять Зимний. В аренду, лет на семьдесят».
В народе сохраняется устойчивое убеждение: до тех пор, пока тело Ленина не погребено, дух его бродит по земле. Он зловеще витает над городом трех революций, пробуждая старые атавистические инстинкты. Фольклор предупреждает: «Если вам снится шалаш, а возле него пень, на котором что-то пишет лысый человек, – быть беде».
В последние годы мистический провиденциализм в петербургском фольклоре приобрел некие оригинальные черты, не свойственные ему раньше. Исчезла неотвратимость гибели города, фатальность его исторической судьбы. Угроза его существованию остается, но тут же степень риска либо заметно снижается, либо исчезает вовсе.
Среди обывателей, напуганных опасностью радиации, появилась невероятная легенда о том, что в самом центре Петербурга, прямо под Адмиралтейством, глубоко под землей устроен учебный класс Военно-морского училища имени Ф. Э. Дзержинского. Класс этот, утверждает легенда, оборудован самым настоящим действующим атомным реактором. В любое мгновение может произойти неконтролируемый выброс атомной энергии, который превратит Петербург в безжизненную пустыню. Однако, осторожно добавляет легенда, залогом того, что этого не произойдет, является то, что между Адмиралтейским шпилем и подземной атомной лабораторией, на одной оси с ними, находится кабинет начальника училища, и он будто бы, как заложник, ежедневно садится на эту пороховую, то бишь, атомную, бочку.
Кстати, в ответ на услышанную легенду один из офицеров училища рассказал автору этой книги, что никаких атомных учебных классов в здании Адмиралтейства, вокруг него или под ним нет, а практика будущих инженеров-атомщиков подводного флота проходит на стендах атомной электростанции в Сосновом Бору.
Петербуржцы могут спать спокойно. Их, как утверждается в другой легенде, хранят древние боги.
В одном из залов Эрмитажа, среди многочисленных памятников искусства Древнего Египта хранится статуя богини Мут-Сехмет. Львиноголовая богиня войны и палящего зноя, согласно древнему египетскому мифу, однажды решила уничтожить все человечество. Вмешались боги и спасли людей от гибели. Они разлили перед спящей Мут-Сехмет подкрашенное в красный цвет пиво. Наутро богиня, приняв пиво за человеческую кровь, выпила его и успокоилась. Прошли тысячелетия. Но, как рассказывает современная эрмитажная легенда, угроза человечеству до сих пор не исчезла. Правда, не исчезли и силы, хранящие человечество. Один раз в году, в полнолуние, на базальтовых коленях львиноподобной богини появляется красноватая лужица… которая бесследно исчезает незадолго до появления в эрмитажных залах первых посетителей одного из прекраснейших музейных хранилищ Санкт-Петербурга.