Это значительно упрощало дело.
Межгайлис отсутствовал долго — видимо, золотишко, даже левое, просто так в руки не давалось. Мы подробно поговорили обо всем. Фридрих советовал не слишком торопиться с поисками работы — если только подвернется что-то очень уж перспективное. А так у Межгайлиса условия вполне подходящие: и легальное существование, и свой телефон, и богатые возможности для конспиративных встреч — через кабинет популярного зубного врача ежедневно проходит масса пациентов.
Мы беседовали до тех пор, пока не раздались звонки у двери: длинный и сразу же вслед за ним короткий.
— Пациент, — сказала я. — У Межгайлиса свой ключ.
— Нет, это мне, — поднялся Фридрих. — Межгайлис возник на ближних подступах. Не нужно, чтобы он меня здесь видел.
— Ничего страшного. В самом крайнем случае, покажешь ему зубы.
— Это и есть самое страшное! — рассмеялся Фридрих. — У меня тридцать два совершенно здоровых зуба. Вот не повезло, а?
Ночью я пристроилась с чемоданчиком в дровяном сарае в подвале, вышла на связь с Центром и, нарушая все правила конспирации, стучала ключом на предельной скорости, не переставая, в течение целого получаса.
Ничего, на первый случай не страшно!
Теперь тусклая моя жизнь в доме Межгайлиса приобрела смысл, и меня уже так не тяготили все новые и новые обязанности по дому, которые Межгайлис на меня взваливал под одним и тем же предлогом:
— Вы же сами видите: Дарье Тимофеевне очень трудно. Она уже далеко не прежняя, почти ничего не может. Жалко ее, конечно, но…
Межгайлис давал тем самым понять между слов, что от меня одной зависит, оставит ли он Дашу у себя или вышвырнет из дому, как пришедшую в негодность вещь.
Как-то раз, когда я проходила через приемную в зубоврачебный кабинет с чаем для Межгайлиса, мне неожиданно преградил дорогу человек в военной форме.
— Барышня Вера?! Да я глазам своим не верю!
Я чуть не выронила из рук поднос. Это была не просто военная форма — фашистский полицейский мундир!
— Что вы тут делаете?.. Вы меня не узнаете! — Он довольно захохотал. — Что ж, будем знакомиться сызнова. Бывший лейтенант латвийской армии, а ныне капитан полиции Эвальд Розенберг. Ваш постоянный и горячий поклонник.
Меня охватило беспокойство. Этот поклонник мог доставить кучу неприятностей. Он лип ко мне, как пластырь, еще в ульманисовские времена, томно вздыхая, ходил по пятам, посылал «чувствительные» вирши на надушенной бумаге с буквой «Э» вместо подписи.
Но он тут же развеял мои опасения:
— Как же я вас долго не видел, барышня Вера, целую вечность! Мне ведь пришлось тогда срочно покинуть город, да и Латвию тоже. Сразу же, как появились большевики… Нет, это сам бог навел меня на мысль посетить сегодня врача! Это не дупло в зубе — это перст судьбы! — Он не выпускал моей руки, преданно заглядывая в глаза.
Из кабинета вышел разозленный Межгайлис в белом халате; он ведь так и не дождался своего чая. Но увидел Розенберга — и расплылся в умильной улыбке.
— Господин капитан! Прошу! — пригласил он его без всякой очереди, не взирая на сдержанный ропот ожидавших приема.
— Одну минуту, доктор… Надо непременно встретиться, барышня Вера! Не правда ли, нам с вами ведь найдется о чем поговорить друг с другом?.. Что, если я заеду сегодня за вами, скажем, часиков в восемь, и мы проведем вечер в кафе «Отто Шварц»?.. Премиленький локал, смею вас уверить, совсем как и в добрые довоенные времена.
Я неопределенно пожала плечами, не зная, как поступить. Он истолковал это как знак согласия, приложился своими пухлыми ярко-красными губами к моей руке.
В обед Межгайлис вдруг попросил меня «оказать ему честь и откушать вместе с ним». Как я и предполагала, акции мои повысились из-за Розенберга. Кстати, раньше его фамилия звучала немного иначе — «Розенбергс». Казалось бы, едва заметное различие, всего одна буква. Но ее отсутствие говорило о многом. Если прежде он считался латышом, то теперь, проведя столь мизерную операцию, мог с полным правом провозгласить себя чистопородным немцем.
— Господин капитан к вам весьма и весьма неравнодушен, — докладывал Межгайлис во время обеда. — Он просто не давал мне ставить пломбу — все о вас и о вас! Вы девушка его мечты, он влюблен в вас давно и беззаветно… Да, — вздыхал Межгайлис, не спуская с меня зоркого взгляда, — такое постоянство в сердечных привязанностях встречается не часто. Сейчас больше в моде быстропроходящие военные романы. Тем более, у людей с таким положением.
— А он что, занимает важный пост?
— Ну, важный, не важный, я уж не знаю, а все-таки управление полиции. Там каждый пенек перед нами дуб…
И я решилась, пошла с Розенбергом в «премиленький локал». Межгайлис, провожая, самолично распахивал перед нами дверь и кланялся, умильно улыбаясь, как старый многоопытный сводник.
Розенберг, подогретый вином, разболтался. Он все еще, как и в прошлые времена, судился из-за денег, которые ему завещал отец-миллионер с весьма, однако, оригинальным условием. Банк ежегодно выплачивал Розенбергу из богатейшего наследства лишь такую сумму, какую ему удавалось заработать за год.
![Ржавый капкан на зеленом поле _9.png](https://litlife.club/books/207129/read/images/_9.png)
— Теперь этот миллион у меня, можно сказать, в кармане, — хвастал Розенберг. — Один умнейший берлинский адвокат подсказал мне ловкий ход. Нужно только доказать, что отец к моменту подписания завещания был умалишенным, и его действия признают неправомочными. Две справки психиатров у меня уже на руках. Дело за третьей.
Затем он поинтересовался, что я делаю у Межгайлиса. Я рассказала о Даше и упомянула вскользь, что неплохо бы мне подыскать какую-нибудь работу.
Розенберг проглотил мою приманку и с жаром принялся уговаривать меня устроиться в управление полиции.
— Это дает большие привилегии, барышня Вера.
— Думаете, я подхожу для роли сыщика?
Он громко захохотал, откидывая назад голову.
— Можете пойти машинисткой, секретарем, архивариусом… Кстати, по секрету… — Он нагнулся к самому моему уху. — Я командую, можно сказать, всеми архивами Риги.
— Нет, Эвальд, это не для меня. Куда-то ходить, кого-то просить, уговаривать… Нет-нет! — Я для большей убедительности сжала пальцами виски.
— Что вы, барышня Вера! — Он подпрыгивал на стуле от возмущения.
— Я сам все устрою! Только одно ваше слово — и…
— Ах, милый Эвальд, нельзя же так с женщинами! У вас прямо лихой кавалерийский наскок. Я подумаю, уж ладно, так и быть… А теперь — прочь от дел. Прочь! Прочь! Прочь! Давайте лучше повспоминаем с вами о прошлом, о тех прекрасных, незабываемых днях…
Я сознательно переводила разговор на другие рельсы. Управление полиции — это просто великолепно. Но я не имела права ничего решать без согласования с Фридрихом…
Как я и предполагала, он был решительно «за».
— Соглашайся! Непременно соглашайся! Поломайся немного для вида и дай согласие. Управление полиции — это прежде всего подлинные документы, а значит, и безопасность для наших людей. Соглашайся!
Однако Розенберг во время нашей следующей встречи в том же кафе «Отто Шварц» не заговаривал больше о моей работе. Пришлось самой осторожно коснуться этой скользкой темы.
Он замялся.
— Понимаете, барышня Вера, я выяснил, но в настоящее время…
— Все занято?
— Вы умница! Всего одна лишь вакансия. Точнее, даже полвакансии.
— Полвакансии?.. Так это же прекрасно. Я буду занята всего лишь несколько часов в день.
— Я просто не решаюсь вам ее предложить. — Розенберг выглядел чрезвычайно смущенным.
— Ну вот! То обнадеживаете, то теперь вот, оказывается, ничего нет. Зачем эта игра?
— Что вы, барышня Вера!.. Работа есть, но… Не слишком подходящая для особы благородного происхождения.
— И все же?
— Вечерняя уборщица.
Розенберг виновато отводил взгляд.
— Ужасно! Как вы смеете! — Внутренне я ликовала. — Это ужасно!..
— Я понимаю ваше состояние, барышня Вера… В других обстоятельствах я бы никак не решился… Но теперь… При всех отрицательных сторонах есть и известные преимущества… Во-первых, это у меня в отделе, а уж я-то смогу облегчить вашу участь. Во-вторых, жалованье не такое уж мизерное. — Он назвал сумму. — К тому же я позабочусь о льготных доплатах.