— «Не нарушай»!.. У-у, змеюка! Предатель! — пробормотал я и пырнул его пальцем в бок.
Он сразу проснулся, вскочил и сел, хлопая заспанными глазами:
— Га? Что?!
— Вставай, а то я уже проснулся, и мне скучно, — спокойно сказал я.
— Тю!.. Дурной! — И он шлёпнулся на подушку и закрыл глаза.
— Не нарушай! — милиционерским тоном сказал я.
— Отчепись, я спать хочу.
— А ну тебя, соня! — сказал я, соскочил с тахты и вышел на балкон подышать свежим утренним воздухом.
А утро какое! Лучистое, звонкое, ясное, как новая копеечка. И весёлое, голосистое, певучее… Ох, какое же певучее!..
«Аве-е, Мари-ия, а-аве, Ма-ария-а…» — печально выводит в растворённом окне высокий и чистый мальчишеский голос.
И в ту же минуту:
«Джама-йа-а-ай-ка! Джамай-ка!..» — бодро и весело звенит всё тот же голос уже из второго окна.
«Са-анта Лю-учи-ия! Санта Лючия!..» — волнами льётся он из третьего. И одновременно из четвёртого — его же задушевное, грустное и совсем уж детское: «Мамма, Мамма…» Аж мурашки по коже!
В то лето киевляне увлекались песнями итальянского мальчика Робертино Лоретти, и почти в каждой квартире были его пластинки. С раннего утра неслось над городом пение голосистого Робертино.
«Вот бы нам с Явой такие соловьиные голоса, — подумал я. — Не ломали б мы голову, как прославиться. Стояли бы себе на сцене возле рояля, выпятив грудь, и только рот разевали…» Ан дудки! Нашими голосами только «Пожар!» или «Караул!» кричать. А если уж в артисты, то только в драматические. Или в кино! Вот это да! Вот это мы можем! Кино!.. Радость щекочет мне живот. Мы же сегодня будем на киностудии! На настоящей киностудии, где снимают фильмы… И увидим известных киноактёров. И как фильмы снимают, посмотрим… И всё такое интересное увидим!.. Эх! Даже не верится!..
Ява уже встал. Мы быстренько завтракаем — и айда!
…Как прекрасны люди утром! Будто росою умытые! Бодрые, свежие и как будто даже хрустящие, как молодые огурчики. А глаза у них какие! Чистые и ясные, как цветы, что только распустились.
Мы едем в автобусе, и я вокруг всё рассматриваю. И такое у меня настроение расчудесное. И так я всех люблю! И так мне хорошо!
Бодрым шагом заходим мы во двор, где живёт Валька. Нам нужно зайти сначала к ней, а потом уже к Максиму Валерьяновичу. Вдруг мы видим большую ватагу хлопцев (человек двадцать, не меньше) и среди них Будку. Они толкутся как раз у Валькиного подъезда, во что-то играют — не пройдёшь никак. Мы в нерешительности остановились. И тут Будка заметил нас. Я увидел, как загорелись у него глаза. Он что-то сказал хлопцам, и те кинулись к нам. Момент — и мы окружены со всех сторон.
«Ну, пропали! Пропали ни за грош!» — мелькнуло в голове.
— Павлуша! За спину! — кричит Ява.
Я мигом подскакиваю к нему и прислоняюсь спиной к его спине. И так, занявши «круговую оборону», мы стоим, выставив вперёд кулаки. А кольцо всё сжимается и сжимается. И уже Будка, размахивая руками перед Явиным носом, орёт:
— Поразнесу! У-у, поразнесу сейчас!
И я уже отталкиваю в грудь долговязого слюнявого детину, который лезет на меня. И вот кто-то больно двинул меня по ноге. Ещё миг — и начнётся драка. Да нет, какая там драка! Избиение, свалка, конец наш… Я уже, как говорится, кожей чувствую, как меня сейчас бить будут.
И тут вдруг Ява говорит звонким таким голосом, с насмешечкой:
— Ого, как вас много! И все на двоих! Вот здорово! «Что он говорит? Пришибут же на месте!» — с ужасом думаю я. А Будка со злобой цедит сквозь зубы:
— Ты, гад, поговори! Сейчас ка-ак врежу! — и уже замахивается.
И вдруг:
— Законно он говорит. Всем кодлом — не дело! Ты, Будка, с кем-нибудь с одним из них стукнись. Вот это будет правильно. И честно, и поквитаешься… А мы посудим. Чтоб всё по правилам было.
Это говорит вихрастый малый лет четырнадцати, который стоит где-то сзади, но голова его возвышается над головами передних. И Будка опускает руку. Видно, такое решение ему не нравится, но делать нечего… Он измеряет взглядом Яву, потом меня и недовольно бурчит:
— Ладно. Тогда я вот с этим стукнусь, — и тычет мне пальцем в плечо. — По-моему, этот крепче.
Он брешет; Ява на вид сильней меня, — но никто не спорит.
— Идём к яру, — говорит вихрастый.
И все гурьбой, подталкивая нас, идут к яру. А у меня внутри с каждым шагом что-то с болью рвётся и опускается всё ниже и ниже.
«И почему же я?!» — пищит в моей душе тоненький овечий голосок. Но я молчу. Я должен молчать. Ведь я же мужчина!
Ява тоже молчит. Я знаю, что он сейчас чувствует. Он чувствует себя виноватым передо мной (ведь он-то как раз и намял Будке ухо, а я только держал). И Ява ужасно переживает, что вынужден драться я, а не он. Да разве он может теперь что-нибудь сделать? Разве он может просить, чтобы дрался он, а не я? Это же, значит, при всех признать меня слабаком, это всё равно, что плюнуть в лицо. Нет, он не может этого сделать! Я понимаю. И я умру, но не дам себя опозорить.
Мы спускаемся к яру, продираясь сквозь колючую, покрытую сизой пылью дерезу.
— Вот тут, — говорит вихрастый, и мы останавливаемся.
Небольшая поляна. С трёх сторон дереза, с одного — крутой склон. Хлопцы расходятся, встают полукругом у кустов дерезы. И вот я лицом к лицу со своим противником. Несколько мгновений стоим, подавшись вперёд и покачиваясь, — примеряемся.
Будка выше меня, шире и, конечно, плотней. Да разве я мог выбирать? Во всяком случае, лучше драться с одним, хоть и более сильным Будкой, чем с десятью.
Вы, наверное, сами знаете, что обычно боишься, пока не начнётся драка. А потом уж страх проходит. Вместо него злость, боль и боевой азарт.
Будка размахнулся и, хотя я присел, он всё же задел мне по голове кулаком. И тут меня такая ярость взяла, что я вам передать не могу. Ах ты чёртов Будка! Ах ты будка деревянная! Собрал целое кодло и храбрость свою показывает! А когда был один, сопли по щекам размазывал?! Ах ты клоп вонючий! И я, не помня себя от злости, ринулся в бой. Волчком вертелся я вокруг Будки, тыча кулаками и отскакивая. А он только беспорядочно махал своими «граблями» и топтался на месте.
Хлопцы загалдели:
— Да что ты, Будка?!
— Да бей же его!
— Под дых! Под дых!
— По сопатке!
Но Будка только сопел и размахивал руками, как мельница. Наконец он поймал меня за рубашку, обхватил, и мы покатились по земле.
— Навались на него! Дави! Дави! На лопатки! — подзадоривали Будку.
Но Будка был уже готов. И не он, а я положил его на лопатки, придавил к земле и крепко держал. Наши лица почти касались, мы тяжело отдувались… И скоро побеждённый Будка уже не трепыхался. Всё! Моя взяла!
— Э, нет! Это не честно! Не по правилам! Недозволенный приём! — слышу я вдруг и чувствую, как меня за штаны сволакивают с Будки.
Поднимаю голову и вижу — тянет долговязый, которого я тогда толкал в грудь. Я хорошо знаю, что я дрался честно и никакого недозволенного приёма не было, но я запыхался, и мне не хватает воздуха что-нибудь сказать. Я только с надеждой смотрю на вихрастого. Но он молчит, не вмешивается. И мне сразу становится ясно: положение моё безвыходное. Они — Будкины друзья и, конечно, хотят, чтобы победил Будка. Конечно. Иначе не стоило им затевать этот поединок. Иначе они могли бы просто отлупцевать нас. Моя победа — это позор для них для всех. И они этого не допустят. Хорошо драться можно только тогда, когда есть надежда на победу, а когда этой надежды нет… Я уже стянут, и воскресший Будка уже навалился на меня и со всей злостью за своё поражение тычет меня головой в землю. Что-то кричит, протестуя, Ява, да что он может!..
Бум, бум, бум! Как колокол звенит моя голова. И в глазах темнеет, и мысли путаются…
Как вдруг:
— Ах вы бессовестные! Ах вы бессовестные! Пустите сейчас же! Пустите!
Пусти! Ну! Пусти! — пронзительный Валькин голос.
И звон в голове моей сразу прекращается. И Будка слетает с меня на землю. И я вижу над собой чистую голубизну неба, в котором летают белые голуби. И мне становится ясно, что откуда-то здесь взялась Валька, что она столкнула с меня Будку и стоит надо мной, воинственно размахивая руками, и кричит: