– На темной стороне луны, – отвечал франк с горьким смехом. – Среди руин всех нерожденных или забытых империй, скрытых сумерками далеких веков. Кагал Руад О'Доннел, король Ирландии. Это имя ничего не значит для тебя, Гарун с Востока, и ничего не значит для страны, где я родился и которая была моей. Те, кто были моими врагами, теперь на вершине власти, а те, кто были моими вассалами, лежат холодные и неподвижные глубоко в земле; летучие мыши охотятся в моих разрушенных замках, и уже само имя Рыжего Кагала стерлось в памяти людей. Ну что ж, наполни–ка мой кубок, раб!
– У тебя душа воина, малик. Ты стал жертвой чьего–то вероломства?
– Вот именно, вероломства, – Кагал скрипнул зубами, – а также уловок и коварства одной женщины, которая заворожила и ослепила меня настолько, что меня выбросили, как сломанную пешку.Да, леди Элинор де Курси, с ее черными, как полуночные тени озера Дерг, волосами, и серыми глазами, подобными…
Внезапно он дернулся, как человек, очнувшийся от транса, и в его глазах вновь появился воинственный блеск.
– Святые и дьяволы! – взревел он. – Да кто ты такой, что я должен изливать перед тобой свою душу? Вино предало меня и развязало мой язык, но я…
Он потянулся к рукоятке меча, но Гарун рассмеялся:
– Я не сделал тебе ничего плохого, малик. Направь свой воинственный пыл в другую сторону. Клянусь Эрликом, я сейчас устрою тебе отличное испытание, дабы охладить твою кровь!
Поднявшись, он схватил копье, лежавшее рядом с пьяным солдатом, прямо посередине древка острием вверх, и, обойдя вокруг стола, вытянул свою мощную руку.
– Хватайся за древко, малик, – засмеялся он. – За всю мою жизнь я не встретил никого, кто мог бы покачнуть древко в моей руке.
Кагал поднялся, ухватился за копье так, что его сжатые пальцы почти касались пальцев Гаруна. Затем оба, широко расставив ноги и согнув руки в локтях, напрягли все свои силы. Лица их покраснели, толстые вены на могучих шеях вздулись, мышцы перекатывались под кожей словно железные шары. Оба они были под стать друг другу: Кагал чуть повыше ростом, а Гарун чуть пошире в плечах. Они противостояли друг другу, как медведь и тигр, как лев и пантера. Истуканами замерли они на одном месте – никто из них не сдвинулся и на один дюйм, и копье оставалось совершенно неподвижным под натиском равных сил. Затем, с внезапным громким треском, крепкое дерево раскололось; соперники пошатнулись; у каждого в руке оказалась половина древка, переломившегося надвое.
– Хо! – закричал Гарун, сверкая глазами, которые, впрочем, тут же потускнели, ибо в них мелькнуло внезапное сомнение. – Клянусь Аллахом, малик, – сказал он, – это никуда не годится! Из двух мужчин один должен повелевать, иначе обоих ждет плохой конец. Это значит, что никто из нас никогда не уступит другому и…
– Садись и давай выпьем, – отозвался кельт, отбросив в сторону сломанное древко и взяв в руки кубок. По выражению его лица было видно, что он уже отбросил свои воспоминания о потерянном величии и прочие грустные мысли. – Я давно не был на Востоке и не ожидал увидеть человека, подобного тебе. Сдается мне, ты не таков, как все те египтяне, арабы и турки, которых я встречал.
– Я родился далеко, к востоку отсюда, среди шатров Золотой Орды, в степях Верхней Азии, – сказал Гарун, опускаясь на скамью. Его лицо вновь приняло веселое выражение. – Я был уже почти взрослым, когда услышал о Магомете, хвала ему! Хо, богатур! Кем я только не был в этой жизни! Когда–то довелось мне быть татарским князьком – я сын хана Субудая, который был правой рукой Чингис–хана. Потом – когда турки совершили набег на восток и захватили в Орде множество пленных – я стал рабом. На невольничьих рынках Каира меня продали за три слитка серебра, клянусь дллахом, и мой хозяин отдал меня в багайризы (если тебе неизвестно, то багайризами называют солдат из рабов), потому что он боялся, что я его задушу! Хо! А теперь я – Гарун–путешественник и совершаю паломничество к святым местам. Но всего несколько дней назад я был человеком Байбарса, дьявол его побери!
– На улицах люди говорят, что этот Байбарс и есть настоящий правитель Каира, – с любопытством произнес Кагал. Хотя он недавно появился на Востоке, он уже слышал это часто повторявшееся имя.
– Люди врут, – махнул рукой Гарун. – Египтом правит султан, а султаном правит Шаджар ад–Дарр. Байбарс же всего–навсего генерал багайризов, величайший болван. И я был его человеком! – Он внезапно громко расхохотался. – Я приходил и уходил по его приказанию – укладывать его в кровать, поднимать его по утрам, сидеть вместе с ним за столом, кормить его… Я только что не пережевывал за него пищу! И все же я убежал от него! Клянусь Аллахом, сегодня мне не придется возиться с этим глупым Байбарсом! Я свободный человек, и пусть дьявол займется им, султаном и Шаджар ад–Дарром, да и всей Саладинской империей. Теперь я сам себе хозяин!
Из него ключом била энергия, не позволявшая ему ни одного мгновения посидеть спокойно и помолчать. Казалось, от радости он слегка обезумел. Синие глаза его излучали неиссякаемую жизненную силу. С громким раскатистым смехом он хлопнул ладонью по столу и заорал:
– Клянусь Аллахом, малик, ты поможешь мне отпраздновать мое освобождение от безмозглого осла Байбарса, дьявол его побери вместе со всей его грязью! Эй, парень, неси кумыс! Мы с господином Кагалом собираемся устроить такую пьянку, какой кабаки Дамиетты не видели последние сто лет!
– Но мой господин уже опустошил целый кувшин вина и совсем пьян! – воскликнул неопределенного вида слуга, которого Кагал нашел себе на одном из причалов. Он вовсе не так уж заботился о своем господине, а просто по восточной привычке вмешивался во все со своими суждениями.
– Что я сказал? – зарычал Гарун, хватая кувшин вина. – Не смей перечить! Вот смотри, я сейчас выпью залпом этот кувшин! – Большими глотками он осушил кувшин и с грохотом поставил его на стол.
Наконец принесли кумыс – перебродившее кобылье молоко в перевязанных и запечатанных кожаных мехах, – запрещенный напиток, привезенный с караванами из турецких земель для соблазна пресыщенной знати и удовлетворения жажды кочевников и багайризов.
Кубок за кубком Кагал вместе с Гаруном поглощал беловатый острый напиток. Никогда еще у изгнанного ирландского короля не было такого собутыльника, как этот бродяга. От громового смеха Гаруна вздрагивали даже видавшие виды сплавщики леса, что сидели сейчас в таверне. Он во весь голос рассказывал забавные истории, пел арабские любовные песни, в которых и слова и мелодии дышали шорохом пальмовых листьев и шелестом шелковых вуалей, диким голосом ревел лихие песни наездников на никому не ведомом языке, и в этих мотивах слышались раскатистые звуки монгольских барабанов и звон мечей.
Луна зашла; Дамиетта погрузилась в предрассветную тишину. Гарун, пошатываясь, поднялся со скамьи и ухватился за край стола. Возле него стоял единственный прислужник, наливавший вино в кубки. Остальные слуги и гости похрапывали на полу, многие посетители уже давно разошлись. Гарун, мутным взором оглядев спящих, поднял голову и издал громкий воинственный крик.
– Если бы ты не был королем, малик, – прорычал Гарун, – я показал бы тебе борьбу на дубинках. Моя кровь разгорячилась, как кровь турецкого жеребца, и, клянусь Аллахом, я пробил бы чью–нибудь башку в честном бою!
– Тогда бери свой посох, – отозвался, поднимаясь, Кагал. – Меня считают дураком, но никто никогда не посмеет сказать, что я отступаю в драке.
Опрокинув стол, он схватился за одну из его ножек. Раздался треск дерева, и круглая ножка стола оказалась в железной руке кельта.
– Вот моя дубинка, странник! – взревел он. – Давай начнем честный поединок, и если удача захочет тебе улыбнуться, то пусть она прикроет твою голову своими крыльями!
– Вот это по–моему, малик! – весело воскликнул Гарун. – Ни один король со времен малика Рика не скрещивал дубинки с вольным странником! – С громовым смехом он взял свой посох.
Борьба была короткой и яростной. Вино, которое оба они выпили, лишило их руки твердости, а глаза ясности, да и на ногах оба стояли уже не совсем уверенно, но сила их оставалась прежней. Гарун ударил первым, и больше по счастливой случайности, чем благодаря своему искусству, Кагал парировал удар. Дубинка Гаруна все же скользнула над его ухом, да так, что из глаз короля–изгнанника посыпались мириады сверкающих искр. Удар откинул его к столу; левой рукой Кагал ухватился за его край, чтобы удержать равновесие, а затем нанес ответный удар – столь быстрый и яростный, что странник не смог его отразить. Хлынула кровь. Дубинка раскололась в руке Кагала, и Гарун рухнул на пол, как бревно.