Свирин хотя и перестал спорить, но с достройкой «скворечника» не спешил.
Это был один из тех камней преткновения, о который не раз спотыкались супруги. А жизнь подбрасывала под ноги и другие, не менее увесистые камешки.
Алексея все больше начинало беспокоить то, что Прасковья часто переходит с одной работы на другую. Окончив техникум связи, она совсем немного проработала по специальности и перешла в соседний трест на плановую работу. Потом — в профтехучилище воспитателем. Оттуда подалась в один из институтов. Но и здесь задерживаться, кажется, не собиралась.
Как-то, приехав домой, Свирин нашел жену взъерошенной, колючей.
— Что с тобой? Плохо себя чувствуешь?
— Да, плохо. Эти кретины мне все настроение испортили. Квартальный план, видишь ли, подтягивают, на сверхурочные нас, рабов божьих, оставляют. Нужны они мне со своим планом! Ну, начальство вызвало. Внушали. Воспитывали. А я им говорю: законы о труде надо знать...
— Так и не осталась?
— Конечно, нет.
— И совесть не мучает?
— Нисколько.
— Да, уникальная ты у нас личность.
— Ну, не знаю уж, уникальная ли, но в обиду себя не дам.
Свирин старался убедить жену в том, что она неправа, но в ответ услышал издевательское:
— Скажи, какой сознательный! Только вот что, дорогой, я из пеленок давно выросла...
Алексей чувствовал, что трещина, возникшая между ним и женой, становится все шире. Поняв это, но все еще любя жену, стал обращаться с ней подчеркнуто мягко, сглаживая острые углы, старался быть как можно ласковее. Прасковья же по-своему поняла все это. Ей вдруг понадобилось позарез справить себе нейлоновую шубку. Поднатужился Алексей, сверхурочных работ набрал на целых полгода, но осилил эти затраты. Еще долги в кассу взаимопомощи не все были уплачены, когда Прасковье подвернулись по случаю какие-то серьги с бирюзой, потом еще что-то... Брать деньги было уже негде, и Алексей решил серьезно объясниться с женой.
Домой в тот день он отправился вместе со старшим прорабом Логуновым — кряжистым, широкоплечим дядькой, которого все на стройке любили за добродушие, невозмутимость и редкое прилежание к работе и... рыбалке. О ней — рыбалке — он мог говорить без конца, историй знал множество и рассказывать их умел. Всю дорогу от стройки он пичкал Свирина байками о повадках карасей, щук, линей и прочей речной живности. Алексей, занятый своими мыслями, невпопад ахал, охал, рассеянно переспрашивал.
— Ты представить себе не можешь, какой бывает на Щучьих озерах сумасшедший клев... Вот даже вчера... Да что говорить, зайдем к нам, убедишься воочию.
Жена Логунова — такая же дородная, как и муж, улыбчивая женщина — сразу стала хлопотать об угощении. Рыбка, правда, оказалась мелкой, но довольно вкусной. Хозяйка искусно умела жарить ее с мелко нарезанной картошкой. На фоне мелких картофельных долек даже эти рыбки, размером с кильку, казались вполне солидными.
Выпили Свирин и Логунов немного, по две или три небольших рюмки, но в голове у Алексея шумело, а мир казался шире и проще.
Когда Свирин явился домой, то увидел Прасковью сидящей на диване рядом с каким-то незнакомцем. У Алексея вдруг бешено заколотилось сердце.
Незнакомец сразу же прошмыгнул в переднюю и стал суетливо одеваться. Руки его не попадали в рукава пальто.
Свирин с усмешкой посмотрел на него и брезгливо сказал:
— Не бойтесь. Бить не буду.
— А что такое? Почему бить? — вдруг визгливо заговорил мужчина, на всякий случай держась за ручку двери. — У нас был сугубо деловой разговор. Я меняюсь комнатами с вашей соседкой. Вот мы и обсуждали.
— Обсудили? Очень хорошо. А теперь проваливай. — И Свирин, открыв дверь, сделал гостю широкий приглашающий жест на лестничную площадку.
Прасковья стояла в коридоре и в оцепенении ждала, что же будет. Она знала, что, выпив, муж становится на редкость придирчивым и не владеет собой.
А у Свирина перед глазами стояли Логунов и его добродушная жена, он вспоминал непринужденную приветливую атмосферу их дома, мысленно сравнил, это с тем, как живут они с Прасковьей, в душе его поднялась обида на жену. Да еще этот тип... И, отвечая своим взвинченным мыслям, Свирин глухо прокричал:
— Убью, проклятая!..
Но он не дотронулся до жены. Направляясь в комнату, повторил уже тише:
— Убью в случае чего, так и знай...
Арминак Васильевич Груша не бросал слов на ветер. Вскоре он действительно переехал в квартиру Свириных. Правда, старался не встречаться с Алексеем.
Свирин не на шутку загрустил.
Управляющий трестом не раз отмечал серьезные неполадки на участке инженера Свирина:
— Людей в руках не держите, за работами следите плохо. Вообще вас не узнать. Стали каким-то инертным, вялым. Даже свои интересные задумки по армированному бетону забросили. Одним словом, если так пойдет и дальше, придется вас переводить на рядовую работу.
Свирин пообещал «встряхнуться». Однажды сослуживец, видя его угнетенное состояние, пригласил к себе. Выпили они в тот вечер изрядно. Но хмель что-то не брал Свирина, нервное напряжение не проходило.
Идя домой, он все время твердил одно и то же: «Надо что-то делать. А что? Да очень просто. Надо кончать нам с Сычихой холодную войну и жить по-человечески... Конечно, она баба вздорная, злая, но, черт возьми, все равно, дорога она мне. Ведь дорога. Себе-то я врать не стану».
С этими мыслями Свирин и пришел домой. Когда открывал дверь, ему показалось, что сосед метнулся в свою комнату из комнаты жены. Свирин упрекнул себя: «Переложил ты, Свирин, сегодня, явно переложил».
Прасковья встретила мужа словами, полными злобы и ненависти:
— Куда прешься, пьяная рожа? Ты не нужен здесь, не нужен!
Свирин стоял в дверях, ошалевший от этого стремительного наскока, и только повторял одно:
— Подожди, Сычиха, давай разберемся.
— Нечего мне с тобой разбираться и не о чем говорить. Пошел отсюда, бродяга!
Вот эта последняя фраза и решила все. Она подняла в душе Свирина такую злость, так всколыхнула в его душе самое горькое, что он, не помня себя, схватил первое, что попало под руку, и ударил ее. Кричал он одно и тоже: «Убью, убью!..» Он ударил бы Прасковью снова, но Груша как раз оказался рядом. Рука Свирина была остановлена на взмахе... Увидев людей, Свирин ушел в комнату и сидел там за столом, понимая, что теперь-то все у него пошло прахом. Слезы, помимо его воли, текли из глаз.
Потом были следствие и суд. Свирин нехотя, односложно отвечал на вопросы. Он признал себя виновным в избиении жены, в угрозах по ее адресу, но упорно отрицал намерение к убийству. Объяснить причину семейных неурядиц отказался.
Размышляя обо всем происшедшем, Свирин пришел к выводу, что виноват сам, и решил, что главное для него сейчас — скорее отбыть срок и вернуться домой. «А там все наладим», — думал он.
Но Прасковья внесла поправки в его планы.
Через три месяца Свирин получил от жены письмо. Было оно кратким и предельно ясным. Она писала, что разводится с ним. Это первое. Так как право на площадь в связи с заключением он теряет, то квартиру она перевела на себя. Это второе. Личные вещи с попутной оказией отправлены к матери в деревню. Это третье.
«Всеми делами распорядилась. Вот как! И даже здоровья не пожелала. Действительно — Сычиха...» — проговорил про себя Свирин.
Это был беспощадный удар. Свирин жил теперь без мыслей, механически, не замечая ни времени, ничего из того, что окружало его. Так продолжалось долго — с год или более. Потом боль в душе стала утихать, постепенно приходила какая-то спокойная ясность. Планы и мысли его оказались односторонними, были лишь его, Свирина, планами. Прасковья же, оказывается, думала обо всем по-иному. Значит, ничего у нее не было к нему в сердце. Значит, это была ошибка.
Как-то Свирин попросился на прием к начальнику. Вопросу, с которым он пришел, начальник и удивился и обрадовался. Заключенный просил выписать ему несколько технических книг по строительному делу, заявил о желании перейти на бетонно-растворную площадку и просил разрешения оставаться на работе после смены для того, чтобы иметь возможность «проверить некоторые свои прежние разработки».