Продавец подбежал и, заглядывая в глаза богатому покупателю, с клятвами прижимая руки к груди, стал назначать цену, постепенно ее снижая.
Торг продолжался долго. Наконец они договорились. Эфиоп отсчитал из шкатулки две горсти золотых и серебряных монет и бросил их на разостланный на подмостках плащ. Покупатель взял в руки конец камышовой веревки, на которой в числе других рабов были также привязаны за шею греческий философ-грамматик, танцовщица и кусающийся мальчик.
Затем их отвели за город, на дорогу, вдоль которой стояли закоптелые кузницы. Здесь рабов сковали цепями в группы по несколько человек.
Окруженные стражниками и погонщиками, рабы с протяжной песней направились на север. Им предстояла далекая дорога в столицу Италии Рим.
Четверо рабов несли на носилках человека с женским тонким голосом.
Это был доверенный казначей богатейшего в Риме патриция[251] и землевладельца Красса.
Дорога вскоре углубилась в горы, и в скалах гулко отдавалась старинная песня рабов — гребцов на кораблях:
НА БОЛЬШОЙ ДОРОГЕ
Караван двигался медленно, несмотря на понукания погонщиков. Рабы, больные или с плохо зажившими ранами, не могли идти быстро и задерживали остальных. Они уже не были голыми, как на рынке в день продажи. Одни надели свои прежние нарядные одежды, в которых их захватили в плен, другие завернулись в разное тряпье, поэтому толпа была самая пестрая. Здесь были представители разных народов и племен, но у всех был один признак рабства: цепи и выбритая половина головы.
Особенное внимание встречных привлекала большая группа странно одетых рабов: длинные, до пят, штаны из лошадиной шкуры, короткие рубашки из грубой льняной ткани, доходившие до пояса, на головах шапки из лисьего меха со свисавшими сзади пушистыми хвостами.
— Глядите, вот они, фракийцы! — кричали, указывая на этих рабов, жители встречных селений. — С этими фракийцами наши войска уже несколько лет ведут войну! Фракийцы живут в горах, не хотят никому покориться, больше всего на свете любят свободу и в бою никогда не отступают…
И все посматривали со страхом и любопытством на плечистых фракийцев, мерно шагавших под заунывную песню и звон цепей на ногах. Мальчик Гета затерялся в этой толпе рабов, в которой к концу дня все становились одинаково серыми от пыли. Гета шагал, держась за платье фракиянки Амики.
Она его защищала от насмешек, так как мальчик, когда его дразнили, легко приходил в ярость.
По вечерам караван останавливался на площади встречного города или за оградой селения. Всех рабов сгоняли возможно ближе друг к другу, а вокруг зажигали костры: всю ночь часовые сторожили, чтобы никто из рабов не сбежал.
На полпути караван сделал остановку в одной усадьбе, принадлежавшей владельцу множества рабов, богачу Крассу.
Там на холме раскинулась роскошная мраморная вилла[252], украшенная красивыми статуями и окруженная редкостными фруктовыми деревьями.
Надсмотрщики разбили на группы большую часть рабов и каждой объявили:
— Вы будете Лопатами, вы — Мотыгами, а ты — Сохой, ты — Воротом у колодца, ты — Бороной, а ты — Тачкой…
Фракийцы, как самые сильные, были объявлены Мельничными жерновами и Кирками, ломающими камни[253], и им предстояло пойти в разные стороны: одним на мельницы вертеть жернова, другим — в каменоломни вырубать глыбы мрамора, из которого потом строились для богачей прекрасные виллы и высекались статуи.
Грустно расставались фракийцы друг с другом, в знак прощания протягивая руки ладонями кверху. Они не предчувствовали того, что скоро им придется снова встретиться.
СМЕРТНИКИ
Остальная часть рабов двинулась дальше на север и через несколько дней пути ранним утром подошла к воротам большого и богатого города Капуи.
Гета, Амика и греческий философ были в этой группе. Так как караван всю ночь гнали без отдыха и без еды, то все, дойдя до стен города, без сил попадали на землю.
Ворота были еще закрыты, и перед ними собирались поселяне, которые на ослах и мулах привезли для продажи овощи, кур, овечий сыр и другие продукты.
— Скоро ли откроются ворота? Долго ли будет сторож спать? — кричали поселяне и стучали посохами по тяжелым, окованным железом воротам.
В стене рядом с воротами была темная дыра. В ней в течение многих лет жил сторож-раб, прикованный цепью.
— Кто там стучит в ворота? — закричал сторож. — Еще жрецы бога Аполлона ждут, еще не прозвенели бронзовые щиты, возвещая восход солнца.
Перестаньте стучать, не мешайте мне спать! Единственная моя радость — сон, и его у меня отнимают! А во сне я вижу мою далекую родину…
Так как недовольные поселяне продолжали стучать, то ворчание усилилось, и из дыры вылезло на четвереньках странное существо. Это был сторож. Длинные спутанные волосы свешивались до земли, закрывая лицо. На теле клочьями висели обрывки звериных шкур. Широкое железное кольцо охватывало поясницу, и от него тянулась длинная цепь к кольцу в стене.
Прыгая на четвереньках, раб бросился к стучавшему в ворота. Тот отбежал, а сторож стал браниться, вставляя слова на непонятном языке. Остальные поселяне загоготали:
— Догони его, Цербер[254], загрызи его!
— Не могу, цепь не пускает, — ответил сторож, оставаясь на четвереньках, — а то бы я поймал бездельника, хоть ноги мои и перебиты.
— А за что тебе перебили ноги?
— За что? За то, что я хотел убежать к себе на родину.
— И давно ты здесь сторожишь?
— Лет тридцать или побольше. Я молодой был, усы едва только показались, а теперь я совсем побелел. Но я все-таки убегу в родную деревню, на руках уползу, а не останусь здесь с этими тиранами! — и он погрозил костлявым кулаком в сторону города.
Внезапно среди поселян произошла суматоха, нагруженные ослы шарахнулись, куры закудахтали, все с криками бросились в стороны:
— Смертники! Берегитесь, смертники идут!
По дороге в облаке пыли приближалась толпа. Позвякивало оружие, в лучах восходящего солнца вспыхивали отточенные острия копий и начищенные бляхи панцирей.
Окруженные воинами, шли по четыре в ряд стройные, сильные люди. Они были в коротких цветных туниках, красных или шафранных. Закованные в цепи, они все же шли бодро, смело оглядывая встречных, которые сторонились при их приближении.
— Кто это такие?
— Осужденные на смерть, гладиаторы. Их всех покажут зрителям в цирке; там они сразятся с дикими зверями: львами, медведями и свирепыми быками.
Или же они будут драться друг с другом отточенными мечами, пока один не убьет другого.
Амика, увидев гладиаторов, вскочила, вглядываясь в них:
— Смотри, Гета, я узнаю среди них наших фракийцев! Видишь, впереди идет стройный, молодой? На груди у него нарисован барс, схвативший лошадь.
Этот знак носят юноши нашего горного племени. Видишь его загорелое лицо?
Вот он смеется, не думая о скорой смерти… Наверное, это храбрейший из храбрых! Три года назад римские собаки захватили в плен много наших молодцов.
Стройный гладиатор, на которого указала Амика, быстро вышел из рядов и схватил за уши испуганного ослика, за которым бежал старый крестьянин.
251
Патриций — представитель высшего римского сословия.
252
Вилла — загородный дом, дача.
253
В те времена рабов часто называли не по имени, а по тому орудию, которым каждый работал: «Лопата», «Соха» и т. д. О них говорили: «Раб — это говорящее орудие».
254
Цербер (Cerberus) — страшная трехголовая собака, сторожившая, по верованиям древних греков и римлян, выход из Аида — царства мертвых.