Многие находят страшною натяжкою и фарсом ошибку городничего, принявшего Хлестакова за ревизора, тем более что городничий - человек, по-своему, очень умный, то есть плут первого разряда. Странное мнение или, лучше сказать, странная слепота, не допускающая видеть очевидность! Причина этого заключается в том, что у каждого человека есть два зрения - физическое, которому доступна только внешняя очевидность, и духовное, проникающее внутреннюю очевидность как необходимость, вытекающую из сущности идеи. Вот когда у человека есть только физическое зрение, а он смотрит им на внутреннюю очевидность, то и естественно, что ошибка городничего ему кажется натяжкою и фарсом. Представьте себе воришку-чиновника, такого, каким вы знаете почтенного Сквозника-Дмухановского: ему виделись во сне две какие-то необыкновенные крысы, каких он никогда не видывал, - черные, неестественной величины - пришли, понюхали и пошли прочь. Важность этого сна для последующих событий была уже кем-то очень верно замечена.8] В самом деле, обратите на него все ваше внимание: им открывается цепь призраков, составляющих действительность комедии. Для человека с таким образованием, как наш городничий, сны - мистическая сторона жизни, и чем они несвязнее и бессмысленнее, тем для него имеют большее и таинственнейшее значение. Если бы, после этого сна, ничего важного не случилось, он мог бы и забыть его; но, как нарочно, на другой день он получает от приятеля уведомление, что "отправился инкогнито из Петербурга чиновник с секретным предписанием обревизовать в губернии все относящееся по части гражданского управления". Сон в руку! Суеверие еще более запугивает и без того запуганную совесть; совесть усиливает суеверие. Обратите особенное внимание на слова "инкогнито" и "с секретным предписанием". Петербург есть таинственная страна для нашего городничего, мир фантастический, которого форм он не может и не умеет себе представить. Нововведения в юридической сфере, грозящие уголовным судом и ссылкою за взяточничество и казнокрадство, еще более усугубляют для него фантастическую сторону Петербурга. Он уже допытывается у своего воображения, как приедет ревизор, чем он прикинется и какие пули будет он отливать, чтобы разведать правду. Следуют толки у честной компании об этом предмете. Судья-собачник, который берет взятки борзыми щенками и потому не боится суда, который на своем веку прочел пять или шесть книг и потому несколько вольнодумен, находит причину присылки ревизора, достойную своего глубокомыслия и начитанности, говоря, что "Россия хочет вести войну, и потому министерия нарочно отправляет чиновника, чтоб узнать, нет ли где измены". Городничий понял нелепость этого предположения и отвечает: "Где нашему уездному городишке? Если б он был пограничным, еще бы как-нибудь возможно предположить, а то стоит черт знает где - в глуши… Отсюда хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь". Засим он дает совет своим сослуживцам быть поосторожнее и быть готовыми к приезду ревизора; вооружается против мысли о грешках, то есть взятках, говоря, что "нет человека, который бы не имел за собою каких-нибудь грехов", что "это уже так самим богом устроено" и что "волтерианцы напрасно против этого говорят"; следует маленькая перебранка с судьею о значении взяток; продолжение советов; ропот против проклятого инкогнито. "Вдруг заглянет: а! вы здесь, голубчики! А кто, скажет, здесь судья? - Тяпкин-Ляпкин. - А подать сюда Тяпкина-Ляпкина! А кто попечитель богоугодных заведений? - Земляника. - А подать сюда Землянику! Вот что худо!"… В самом деле, худо! Входит наивный почтмейстер, который любит распечатывать чужие письма в надежде найти в них "разные этакие пассажи… назидательные даже… лучше, нежели в "Московских ведомостях". Городничий дает ему плутовские советы "немножко распечатывать и прочитывать всякое письмо, чтобы узнать - не содержится ли в нем какого-нибудь донесения или просто переписки". Какая глубина в изображении! Вы думаете, что фраза "или просто переписки" бессмыслица или фарс со стороны поэта: нет, это неумение городничего выражаться, как скоро он хоть немного выходит из родных сфер своей жизни. И таков язык всех действующих лиц в комедии! Наивный почтмейстер, не понимая, в чем дело, говорит, что он и так это делает. "Я рад, что вы это делаете, - отвечает плут-городничий простяку-почтмейстеру, - это в жизни хорошо" и, видя, что с ним обиняками немного возьмешь, напрямки просит его - всякое известие доставлять к нему, а жалобу или донесение просто задерживать. Судья потчует его собачонкою, но он отвечает, что ему теперь не до собак и зайцев: "У меня в ушах только и слышно, что инкогнито проклятое; так и ожидаешь, что вдруг отворятся двери и войдет…"

И в самом деле, двери отворяются с шумом, и вбегают Петры Ивановичи Бобчинский и Добчинский. Это городские шуты, уездные сплетники; их все знают как дураков и обходятся с ними или с видом презрения, или с видом покровительства. Они бессознательно это чувствуют и потому изо всей мочи перед всеми подличают и, чтобы только их терпели, как собак и кошек в комнате, всем подслуживаются новостями и сплетнями, составляющими субъективную, объективную и абсолютную жизнь уездных городков. Вообще с ними обращаются без чинов, как с собаками и кошками: надоедят - выгоняют. Их дни проходят в шатанье и собирании новостей и сплетней. Обогатясь подобною находкой, они вдруг вырастают сознанием своей важности и уже бегут к знакомым смело, в уверенности хорошего приема. "Чрезвычайное происшествие!" - кричит Бобчинский. "Неожиданное известие!" - восклицает Добчинский, вбегая в комнату городничего, где все настроены на один лад, а особливо сам городничий весь сосредоточен на idee fixe 9]. "Что такое?" - "Приходим в гостиницу!", - восклицает Добчинский. "Приходим в гостиницу", - перебивает его Бобчинский. Начинается рассказ самый обстоятельный, самый подробный, от начала до конца: зачем пошли в гостиницу, где, как, когда, при каких обстоятельствах, - словом, по всем правилам топиков или общих мест старинных риторик. Чудаки перебивают друг друга; каждому хочется насладиться своею важностию, быть центром общего внимания, а вместе и занять себя, наполнить свою пустоту пустым содержанием. Забавнее всего то, что им самим хочется как можно скорее добраться до эффектного конца, а между тем и хочется продолжить свое торжество и рассказать все сначала и подробнее. Бобчинский овладевает рассказом, говоря, что у Добчинского "и зуб со свистом и слога такого нету", и Добчинскому осталось только помогать жестами рассказу счастливого Бобчинского, изредка обегать его некоторыми фразами, которые тот снова перехватывает и продолжает свой рассказ. Наконец дошли до "молодого человека недурной наружности, в партикулярном платье". Представьте себе, какое впечатление должен был произвести этот "молодой человек недурной наружности, в партикулярном платье" на воображение городничего, уже и без того настроенное ожиданием проклятого "инкогнито"! И вот, наконец, Бобчинский передает донесение трактирщика Власа: "Молодой человек, чиновник, едущий из Петербурга - Иван Александрович Хлестаков, а едет в Саратовскую губернию, и что чрезвычайно странно себя аттестует: больше полуторы недели живет, дальше не едет, забирает все на счет и денег хоть бы копейку заплатил". Следует остроумная сметка проницательного Бобчинского: "С какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит бог знает куда - в Саратовскую губернию? Это, верно, не кто другой, как самый тот чиновник". Не естествен ли после этого ужас городничего?

Городничий. Что вы говорите? не может быть! Да нет, это вам так показалось. Это кто-нибудь другой.

Бобчинский. Помилуйте, как не он! И денег не платит, и не едет - кому же быть, как не ему? И с какой стати жил бы он здесь, когда ему прописана подорожная в Саратов?