Я хотел было ответить, что ничего по этому поводу не думаю, но тут у меня в кармане зазвонил мобильник. И именно в этот момент мимо проезжал грузовик. Я прислонился плечом к бетонному забору и, прикрыв трубку обеими руками, чтобы хоть что-то в этом шуме услышать, нажал на кнопку соединения. Это была Джун.
— Кенжи!
— Ага, привет.
— Ты в порядке?
— В полном порядке.
— Я уже дома. Извини, что не смогла позвонить раньше.
— Нет проблем. Все нормально.
— Ты с Фрэнком?
— Да. Мы до сих пор в Кабуки-тё. Так что ты молодец, что домой вернулась.
— Знаешь, я немного волновалась, потому что когда я тебе в последний раз звонила, ты начал что-то говорить про полицию, а потом сразу разъединился. А когда Фрэнк трубку брал, я вообще ничего не поняла. Он пьяный был, что ли?
— Ага. В дым пьяный.
— И еще, ты мне сказал сообщить в полицию, если ты на мой звонок не ответишь, но я не очень поняла, что именно я должна им сказать. Что-то типа «мой парень сейчас вместе с одним иностранцем, которого зовут Фрэнк, и этот иностранец очень опасный, и я звоню, звоню, а мой парень мне не отвечает, сделайте что-нибудь!?» Боюсь, в полиции бы меня не поняли.
— Конечно, не поняли бы.
— Кенжи!
— Что?
— У тебя честно все в порядке?
— Конечно!
Джун немного помолчала и сказала:
— Кенжи, у тебя голос дрожит.
Фрэнк смотрел на меня своим бесстрастным взглядом.
— Ладно, я тебе еще попозже позвоню, — сказала Джун. — И ты, между прочим, тоже можешь мне позвонить. Ты ведь помнишь мой номер? Я еще нескоро лягу.
— Хорошо, — сказал я и отсоединился. Неужели у меня и вправду голос дрожит? А я даже и не заметил. Похоже, теперь я вообще не отдаю себе отчета в том, что со мной происходит. До тех пор, пока кто-нибудь мне со стороны не подскажет или пока я специально не начинаю с другими людьми себя сравнивать. Но кто попало для этого не годится, это должен быть кто-то близкий и дорогой. Кто-то, кому можно верить, когда он говорит мне: «Слышишь, кажется, с тобой не все в порядке» или, наоборот, убеждает меня в том, что я молодец и вообще классный парень.
Я поговорил с Джун всего пару минут. Но странное дело, я словно прозрел. Я наконец-то вспомнил, каким я был до того, как Фрэнк начал убивать всех направо и налево.
Впрочем, когда, выключив мобильник, я взглянул на Фрэнка, я тут же почувствовал, что меня снова засасывает в ту самую дыру, из которой я с таким трудом выбрался. Как будто мне позволили на одну минуту выйти на свежий воздух, а теперь опять запирают в душной комнате без окон.
— Она сейчас у тебя? — спросил Фрэнк, когда мы снова зашагали вдоль дороги.
— Нет, вроде. Сказала, что дома.
— Хм… — неопределенно хмыкнул Фрэнк. Это могло означать все что угодно, как недовольство, так и полное удовлетворение. Полное отсутствие интонации. Но в случае с Фрэнком надо все время помнить, что, во-первых, плохие предчувствия всегда оправдываются, и, во-вторых, что он все время врет.
После этого его хмыканья у меня не осталось больше никаких сомнений — он точно знает, где я живу. И это именно он наклеил окровавленный кусочек кожи на мою дверь. Но так как Джун живет в другом районе — в Такаидо, то ее адреса он, скорее всего, не знает. «Он не сможет убить Джун», — подумал я.
— Знаешь, — вдруг сказал Фрэнк, — эта женщина из Перу, она уже три года в Японии живет. За это время у нее было не меньше пятисот мужчин. Из них четыреста с лишком японцев. А еще она спала с иранцами и китайцами. Вообще-то она из католической семьи, но, по ее словам, в Японии сила Христа ослабевает. В глубине души я ее понимаю. То есть это трудно объяснить, но я понимаю, что она имеет в виду. Она говорит, что год назад у нее случилось одно фантастическое переживание, которое буквально спасло ее от всей этой грязи. Кенжи, это правда, что завтра ночью в Японии будет бить гонг, приносящий спасение?
Я не сразу понял, о чем говорит Фрэнк, потому что то, что он имел в виду, на самом деле на гонг, а колокол. Колокол Спасения.
— У этой женщины, Кенжи, в жизни всякое бывало. Я не о побоях сейчас говорю и не о насилии, я говорю о психологическом давлении группы, понимаешь? Это для нее было самым трудным. Люди здесь понятия не имеют о том, что такое личное пространство. Все должны быть частью одного коллектива, в котором постоянно распускаются какие-то сплетни и все всё друг о друге знают. Но для японцев это в порядке вещей. Они не чувствуют, что они на тебя давят, потому что для них это бессознательный процесс. И жаловаться на них не имеет никакого смысла, потому что они попросту не поймут, о чем ты толкуешь. Если бы они были откровенно враждебны, то можно было бы предъявлять им какие-то претензии, но они же не считают тебя своим врагом, вот и получается, что ты страдаешь, а поделать ничего не можешь.
Она мне рассказала об одном случае. Когда этот случай с ней произошел, она жила в Японии около полугода и уже немного говорила по-японски. Как-то раз она возвращалась домой через пустырь, в районе промышленной зоны, и на этом пустыре школьники играли в футбол. В Перу футбол — страшно популярная игра, и, когда она была маленькой девочкой, то в своих трущобах на окраине Лимы часто играла с другими детьми в футбол. Правда, на мяч у родителей денег не было, поэтому приходилось играть консервной банкой или комком из старых газет. В общем, она увидела этих школьников, гоняющих по пустырю мяч, вспомнила детство и страшно обрадовалась. Когда мяч покатился в ее сторону, она с удовольствием ударила по нему, но из-за того, что на ногах у нее были босоножки, мяч полетел криво и угодил в сточную канаву. А в канаву эту стекали отходы со всех этих промышленных предприятий вокруг пустыря. Ну и соответственно мяч весь испачкался и вонял ужасно. Она выловила его из грязи, извинилась перед детьми и уже собралась идти дальше, но дети ее окружили и стали требовать, чтобы она купила им новый мяч, потому что этот такой грязный, что играть им невозможно. Они стояли вокруг нее и галдели, а она не понимала, чего эти дети от нее хотят, потому что в тех трущобах, в которых она выросла, о возмещении ущерба не слыхивали.
Все закончилось тем, что она разрыдалась прямо на глазах у галдящих школьников. Ей было ясно, что нищая проститутка из Латинской Америки — это не самый желанный гость в Японии, как, впрочем, и в любой другой стране. Она подозревала, что ей придется терпеть насмешки и грубость, такая уж у нее профессия, и она терпеливо сносила все издевательства своих клиентов. Но требование этих детей купить им новый мяч было за пределами ее понимания. У нее осталась в Перу огромная семья из шестнадцати человек, и она приехала в Японию зарабатывать деньги для того, чтобы им всем не пришлось жить на улице.
Короче, она вынуждена была оставаться в Японии, пока не заработает необходимую сумму, но она никак не могла привыкнуть к здешним порядкам. Иногда ей даже казалось, что еще немного, и она не выдержит этого испытания и умрет. Как женщина религиозная, она обращалась за помощью к своему Богу, но потом рассудила, что в этой стране совсем другие люди и обстоятельства, и бог, должно быть, тоже совсем другой. Она решила для себя, что сила Христа здесь ослабевает, — Фрэнк продолжал говорить без остановки.
Мы все шли и шли и уже миновали станцию «Сэйбу-Синдзюку» и прошли насквозь узкую длинную щель между небоскребами. От этих небоскребов мы повернули в сторону парка Йойоги и очутились на маленькой улочке, сплошь застроенной деревянными домишками. На этой улице не было, да и не могло быть никаких отелей. Темный узкий переулок с рядами покосившихся домишек, словно слипшихся друг с другом. Тот еще пейзажик. Нависшие крыши почти полностью заслоняли ночное небо, и хотя небоскребы Ниси-Синдзюку были отсюда в двух шагах, их совсем не было видно. Полоска иссиня-черного неба над переулком казалась абсолютно плоской, словно вырезанной из плотной бумаги.
Фрэнк явно вел меня куда-то, но со стороны казалось, что мы просто гуляем. Движение успокаивало. И кроме того, рассказ Фрэнка про эту латиноамериканскую проститутку, как ни странно, очень меня заинтересовал. Пожалуй, это был первый раз, когда Фрэнк рассказывал что-то такое, чему хотелось верить.