Стали обедать. Ели какой-то суп, в котором бараньего жира было больше, чем всего остального, потом подали плов — рис с бараниной, с кусочками моркови и изюмом.
Николай не сводил глаз с дочери Махмуда — Фатимы. Она почти ничего не ела и за все время ни разу не посмотрела ни на кого из нас, кроме Риты. За Ритой она наблюдала пристально, всматриваясь в каждую черточку лица и каждый жест, как бы стараясь запомнить его.
Николай подталкивал меня локтем, восхищаясь смуглым лицом девушки, но мне оно не особенно нравилось, и я старался больше насчет плова.
Кончив обедать, мы встали, поблагодарили и пожали руку хозяина. Николай подошел к девушке и, поклонившись, протянул ей руку тоже. Она вскинула на него испуганные глаза, отступила на шаг и вопросительно посмотрела на отца. Тот был, по-видимому, недоволен ее порывистостью; он резко сказал ей что-то по-своему! Тогда она покорно подошла и сама подала руку Николаю. Вышло как-то неловко.
После обеда вино немного развязало язык Махмуду.
— Скажите, пожалуйста, — подумав, спросил он, — какая республика самая главная в России?
— То есть в Союзе, — поправил его я. — Главных нет. Все одинаковые и на равных правах.
Ответ пришелся, по-видимому, по вкусу, он прищелкнул языком и сказал:
— Я же так тоже думаю, что на равных.
В это время Рита в углу расспрашивала о чем-то Фатиму. Та стояла перед ней, как провинившаяся, и что-то отвечала шепотом. Но Махмуду это, очевидно, не особенно понравилось. Он опять сказал ей что-то и, улыбнувшись, пояснил нам:
— Простите, пожалуйста, она выйдет по хозяйству на минутку.
Но девушка больше так и не вернулась. Потом мы распрощались и ушли.
В красной чайхане нам сказал узбек заведующий:
— Вы были уже у него? Он всегда зовет к себе людей, которые из Москвы, и расспрашивает, расспрашивает. Он очень умен. Он бывший курбаш и командовал басмачами. Он улыбается, но он хитрый, очень хитрый. Он ведет большую работу по разложению басмачества. Потому что видит, как возрождается наш край… Он почти забросил торговлю и читает по складам политграмоту. Но ему трудно сразу переломать себя во всем, потому что он уже стар.
— О чем ты говорила с его дочерью? — спросил я вечером Риту.
— Почти что ни о чем. Я не успела. Я спросила только ее, как ей нравится больше: в чадре или без чадры?
— А она?
— Она ответила, что в чадре, потому что без чадры страшно.
По энциклопедическому словарю выходило, что есть город Асхабад, что значит в переводе на русский язык «Сад любви». Живут там текинцы и туркмены и управляет ими генерал-губернатор.
Но соврал бессовестно старый, затрепанный словарь! Никакого такого Асхабада[9] и нет вовсе, а есть Полторацк — в память расстрелянного комиссара. Никакого генерал-губернаторства нет, а есть Туркменская Советская Республика. А что касается садов, так, правда, в Полторацке их много. Но ни в одном из них никакой любви мы не видели, потому что на этот счет за садами строго смотрят поставленные милиционеры.
В Асхабад мы приехали с двумя рублями денег, небольшим непроданным еще чемоданом и большим неукраденным еще одеялом. Вещи сдали на хранение, благо за эту услугу денег вперед не берут, а сами отправились в город.
Я рассчитывал зайти в редакцию, дать пару очерков, фельетонов или рассказов, в общем, все равно что-только бы заплатили несколько рублей[10].
Но в редакции я наткнулся на запертую дверь, возле которой щелкающая семечки сторожиха объяснила мне, что сегодня начался мусульманский праздник ураза-байрам и никого в редакции нет и не будет три дня подряд.
«Здравствуйте! Начинается!» — подумал я.
Приближался вечер, а ночевать было негде. Мы случайно наткнулись на проломанную каменную стену; пробрались в отверстие. За стеной — глухой сад. В глубине сада какие-то развалины. Мы выбрали закоулок поглуше — комнату без пола и с крышей, до половины снесенной прочь. Натаскали охапку мягкой душистой травы, завалили вход в наше логово какими-то чугунными скамейками, укрылись плащами и легли спать.
— Рита! — спросил Николай, дотрагиваясь до ее теплой руки. — Тебе не страшно?
— Нет, — ответила Рита, — мне не страшно, мне хорошо.
— Рита! — спросил я, укутывая ее крепче полой плаща. — Тебе не холодно?
— Нет, — ответила Рита, — мне не холодно, мне хорошо. — И рассмеялась.
— Ты чего?
— Так. Теперь мы совсем бесприютные и беспризорные. Я никогда еще не ночевала в развалинах. Но я ночевала однажды на крыше вагона, потому что в вагоне ночью лезли ко мне солдаты.
— Кто? Красные?
— Да.
— Неправда. Красные не могли лезть, ты выдумываешь. — возмутился Николай.
— Могли, сколько угодно, — сказал я. — Поверь мне, я был больше тебя там и знаю лучше тебя.
Но он не хочет сдаваться и вставляет напоследок:
— Если это правда, что они лезли к беззащитной женщине, то это были, очевидно, отборные негодяи и бывшие дезертиры, которых вовремя позабыли расстрелять.
Суждения Николая отличаются красочностью и категоричностью, а его система делать выводы всегда ставит меня в тупик, и я говорю:
— Смотри проще.
— Гайдар! — шепчет мне на ухо возмущенная Рита. — И ты тоже раньше смотрел проще?
И я отвечаю:
— Да, смотрел.
Но Рита прижимается ко мне и горячо шепчет:
— Ты врешь, ты непременно врешь. Я не верю, чтобы ты был такой.
И кладет мне голову на свое любимое место — на правую сторону моей груди.
Николай лежит молча. Ему что-то не спится, и он окликает меня.
— Ну?
— Знаешь, что? По-моему, ты все-таки… все-таки… очень беспринципный человек!
— Может быть. А ты?
— Я-то? — Он смеется. — У меня есть основные положения, которым я не изменяю никогда. В этом отношении я — рыцарь.
— Например?
— Ну, мало ли что… Например, ты… что бы вокруг тебя, да и вообще, ни делалось скверного, всему и всегда ты находишь оправдание. Это нечестно, по-моему.
— Не оправдания, а объяснения, — закрывая глаза, поправляю я.
Минута, другая. Засыпаем. В просвете сломанной крыши пробивается зеленый луч и падает на синие волосы Риты. Рита улыбается. Рита спит. Рите снится сон, которого я не вижу…
Проснулись мы рано. Стояло яркое солнечное утро. От промытой росой травы поднимался теплый ароматный пар. Было тихо в заброшенном саду. Где-то невдалеке журчала вода: в углу сада находился фонтанный бассейн, заросший мхом.
Умывшись из бассейна светлой, холодной водой, мы выбрались через пролом на обсаженную деревьями улицу и пошли бродить по незнакомому городу. Зашли на базар, купили чурек — круглую пышную лепешку фунта на два с половиной, купили колбасы и направились в грязную базарную чайхану, одну из тех, в которых целый чайник жидкого зеленого напитка подают за семь копеек. И пока старый текинец возился возле огромного пятиведерного самовара, вытирая полой своего халата предназначенные для нас чашки, Николай достал нож и крупными ломтями нарезал колбасу.
Старик тащил уже нам поднос с посудой и чайником, но, не дойдя до стола, внезапно остановился, едва не выронил посуду и, перекривив осунувшееся лицо, закричал нам:
— Эйэ, ялдаш, нельзя!.. Э-э, нельзя!.. — А сам указывал на наш стол.
И мы сразу же поняли, что это аппетитные ломти колбасы привели почтенного старца в столь яростное негодование.
— Эх, мы! — сказал я Николаю, поспешно упрятывая колбасу в карман. — И как это мы не сообразили раньше?
Старик сунул нам прибор на стол и ушел, вспоминая имя Аллаха и отплевываясь.
Но мы все-таки перехитрили его. Мы сидели в пустом темном углу, и я под столом передавал Рите и Николаю куски. Ребята заталкивали их в середину хлебного мякиша и потом, чуть не давясь от смеха, принимались есть набитый запретной начинкой чурек.
Пошли за город. За городом — холмы, на холмах — народ. Праздник, гулянье…
9
Ныне город Ашхабад — столица Туркменской ССР
10
Действительно, весной 1926 года в Ашхабаде в газете «Туркменская искра» Аркадий Гайдар напечатал ряд фельетонов и заметок. В частности, удалось разыскать такие публикации: «Рецепты богатства» (28 апреля), «Глиняные горшки» (29 апреля), «Похвальная предусмотрительность» (9 мая)