— Вы знали Павлова Юрия Васильевича?
— Конечно.
— В каких отношениях вы были с ним?
— А что вы имеете в виду?
— Ничего. Просто интересуюсь, какие отношения у вас были с Павловым? Дружеские, приятельские или напротив.
— Отношения были хорошие, пожалуй, дружеские…
— Что породило их?
— Юрий Васильевич заметно отличался от остальных, с ним было интересно — умный, деликатный, начитанный. Словом, интеллигентный человек. Мы обычно в одной группе увольнялись на берег. Он свободно владел английским языком, в отличие от многих предпочитал магазинам музеи и прогулки по городу… Представляете, на валюту покупал цветы! Это удивляло всех…
— Быть может, у него валюты было больше, чем у других?
— Да нет. Дело не в этом…
— Не замечали ли вы в поведении Павлова других странностей?
— По-моему, его поступки странными не назовешь. Они просто выделяли Павлова из многих. Правда, он еще большой фантазер. Я это не сразу поняла, вначале верила каждому его слову. Но порой трудно было поверить всему, что он говорил.
— Например?
— Ну, скажем, тому, что он сделал крупное открытие в науке, которое должно изменить его судьбу. О невероятных встречах чуть ли не с американским президентом где-то на Гавайях. Выдумщик он был изрядный…
— Когда вы в последний раз встречались с Павловым?
— В прошлом году в Москве.
— Он приезжал к вам?
— Да, зашел попрощаться перед рейсом на «Профессоре Зубове». Меня удивил тогда мрачный вид Юрия Васильевича. Он говорил что-то непонятное о своей незадавшейся судьбе, о предопределенности ожидавших его каких-то крупных неприятностей. Мне это показалось ненатуральным, чрезмерным. Я решила, что он просто рисуется, пытается представить себя какой-то мятущейся личностью.
— А вы знаете, где сейчас Павлов?
— Нет. Видимо, в плавании.
— Вы ошибаетесь. Павлов находится в камере следственного изолятора. Он арестован, ему предъявлено обвинение в шпионаже… Теперь вы понимаете, почему мы пригласили вас. Поэтому я спрашиваю: что вы можете еще рассказать о Павлове Юрии Васильевиче? Вынужден напомнить, вы допрашиваетесь в качестве свидетеля и обязаны говорить только правду…
— Боже мой! Павлов и тюрьма, преступление… Простите, но я не думала, что ваши вопросы имели такое значение. Да, виновата, когда вы спросили, была ли у Павлова лишняя валюта, я сказала неправду. После стоянки в Гамбурге, когда мы уже вышли в море, Павлов как-то показал мне пачку банкнот — восемьсот западногерманских марок. Я, конечно, спросила, откуда у него такая сумма, ведь экипажу валюта выдается только в пределах зарплаты. Еще раньше, в разговорах, Павлов давал понять, что плавание на нашем судне для него «ссылка», «опала». По его словам, причина перехода из Морского регистра была в том, что во время поездок за рубеж он подружился с французским ученым. Как я могла понять, все это было связано еще с каким-то открытием Павлова, которое не признали у нас, но вызвавшим большой интерес на Западе.
Юрий Васильевич сказал мне, что в Гамбурге его встречал тот самый французский ученый. Так вот, он и передал ему эти восемьсот марок. Позднее, в Санта-Крус, он показал мне своего иностранного друга. Это било в автобусе, которым мы возвращались на судно из поездки по городу. Француз выглядел весьма импозантно. Я удивилась такой привязанности этого человека к Павлову, ведь для встречи с Юрием Васильевичем он приехал из Европы. На другой день Павлов показал мне письмо, переданное ему другом из Франции. Текст был английский, сама его прочесть я не могла, но Юрий Васильевич перевел письмо. В нем Павлову предлагалась обеспеченная жизнь на Западе, обещалась удачная научная карьера. Вообще-то, про себя я решила, что это либо очередная мистификация со стороны Павлова, либо провокация, которую против него затеял француз. Но вы, наверное, знаете характер Юрия Васильевича… Спорить с ним не имело смысла, да я и не посчитала себя вправе поучать его.
— Что же все-таки ему сказали?
— Я прежде всего потребовала от него вернуть восемьсот марок своему другу. Он согласился и еще в Санта-Крус сказал мне, что деньги вернул.
— Появлялась ли после этого иностранная валюта у Павлова?
— Нет, мне об этом неизвестно… Вы знаете, я еще вот в чем должна признаться. Это было полгода тому назад. Я не хотела, но после настойчивых просьб уступила: приняла от Юрия Васильевича подарок — наручные часики. Как утверждал Павлов, цена им сто долларов, и купил он их на валюту, которую заработал во время плавания.
— Тамара Петровна, рассказывая о Павлове, вы несколько раз упомянули о его чудачествах. А не кажется ли вам, по крайней мере, странным ваше собственное поведение?
— Почему? Что вы имеете в виду?
— Ну как же. Ваш друг…
— Простите, друг — это другое…
— Ну, хорошо, ваш коллега вдруг показывает вам крупную сумму валюты, полученную, по его словам, от какого-то иностранца, который, видите ли, специально «на минутку» приехал в Гамбург, дабы только заключить в объятия своего старого знакомого. Как вы реагируете? Советуете вернуть их: мол, деньги — это нехорошо, они омрачают дружбу. Затем Павлов показывает вам письмо с ясным предложением остаться за границей, то есть бросить все: семью, близких, свою Родину. А ваша реакция? Вы даже сегодня, здесь, на допросе в качестве свидетеля, пытаетесь умолчать об этом. Понимаете ли вы наконец, как выглядит ваше поведение?
— Сейчас понимаю…
Пауза длилась недолго. После некоторого раздумья Павлов продолжал:
— Вы правы, с ответами лучше не торопиться. Я скажу правду. После получения в Гамбурге от «пожилого» немца восьмисот марок я не мог жить спокойно. Я вспоминал свое злополучное письмо, настойчивость «пожилого» при обсуждении наших будущих отношений и понял, что становлюсь их платным агентом и попадаю в зависимость от них. Поверьте, эти деньги легли тяжким грузом на мою совесть. Мне было невмоготу и захотелось поделиться этой душевной тяжестью с кем-нибудь.
Таким человеком оказалась Тамара Петровна Комарова, старший научный сотрудник нашей экспедиции. Она — добрый, отзывчивый человек, я испытывал к ней симпатию и решил отчасти довериться ей. «Довериться»— это сильно сказано. Признаться ей во всем я, конечно, не мог, но предвидел, что во время плавания она, будучи в одной со мной группе увольняемых на берег, может случайно увидеть меня с разведчиками. В беседах с Комаровой я «отработал» легенду происхождения крупной суммы иностранной валюты. Я рассказал ей, что на «Профессоре Визе» отбываю «ссылку» за прежние провинности. Вина моя была якобы в том, что во время прежних научных командировок я близко подружился с одним французским физиком, а точнее, с его супругой. Это, мол, и послужило поводом для недоверия ко мне. Из-за него пришлось уйти из Морского регистра.
Я даже назвал ей имя французского ученого, с которым действительно встречался на международных симпозиумах. Я сказал Комаровой, что перед уходом в рейс сумел передать ему весточку о себе, а затем и встретиться с французом в Гамбурге. И там получил от него в подарок восемьсот марок. Эти деньги, как я объяснил Комаровой, «Жан» дал мне, зная о моих материальных затруднениях. Таким образом я пытался закамуфлировать свою встречу с «пожилым» немцем в Гамбурге и то, что деньги получены от него.
Предпринятые мной меры предосторожности оказались не напрасными. Именно в Санта-Крус мне пришлось воспользоваться так удачно придуманной версией. Увидев в автобусе «пожилого» немца и понимая, что его появление здесь не случайно, за этим будет и личная встреча, я решил поступить дерзко и сам сказал Комаровой, что рядом с нами едет тот самый французский ученый, с которым я должен встретиться.
Позднее Комарова могла видеть и нашу вторую встречу с «французским ученым» в магазине.
— Какое письмо или записку от «Жана» вы показывали Комаровой?
— Это была записка на английском языке, которую вместе с деньгами я получил при встрече с «пожилым» в автобусе. В ней говорилось о моем перемещении на Запад. Говорилось о том, что за рубежом я получу все условия для благополучной жизни и широкие возможности для научной работы.