— Милена! — Троун пытается перекричать шум. — Милена, оглянись, у меня тут один эффект классный!
Милена, сузив глаза, молчит.
— Это ж твоя работа, разве нет? Использовать мои идеи. Ну оглянись, прошу тебя!
«Ч-черт, где эти Ангелы? Сколько можно это терпеть!»
Троун беспомощно, нараспев смеется, пытаясь попасть в ее поле зрения.
— Ну Милена, ну глянь! Ну оглянись, и я обещаю: я сразу же отстану, раз и навсегда. Ни разу в жизни больше не появлюсь!
Милена оглядывается. Перед ней вроде как голограмма Троун Маккартни, с зажженной спичкой. Образы самой себя она выдает действительно безукоризненно. Спичка большая, и язычок огонька на ней потихоньку подбирается к ее пальцам.
— Помнишь, ты обещала, — говорит Троун, все еще с призрачной надеждой. В углу рта у нее что-то торчит. — Обещала, что не будешь меня ненавидеть.
Опять этот запах этилового спирта. «Я его чувствую, — замечает Милена Вспоминающая, — а ты почему нет? Ведь если я чувствую, то и ты можешь?»
Можешь.
«Ты твердишь себе, что это, видимо, только голограмма, — понимает Милена Вспоминающая. — Голограммы не пахнут. А здесь улавливается даже запах серы от спички. И ты смотришь, как спичка все ближе и ближе к ней, и желаешь, чтобы это наконец свершилось. Я даже помню, как ты при этом думаешь: “Ну давай же, давай, действуй поскорее; я знаю прекрасно, что сейчас будет”, — как будто бы это лишь очередная жутковатая игра света. Ты хочешь избавиться от нее, безумной ревнивицы, чтобы она оставила наконец в покое тебя, счастливую; чтобы не скрывалась где-то, живая и брошенная всеми на произвол судьбы жертва предательства, из-за которой тебе нет покоя, потому что ты чувствуешь свою вину перед ней.
Посмотри, даже сейчас, в эту минуту, она замирает, отводит спичку в сторону. Она хочет, чтобы ты ее остановила, помогла ей. Она мучительно желает упасть к тебе в объятия и разрыдаться и все-все тебе рассказать, чтобы ты выслушала, как она ненавидит сама себя, и как она обо всем жалеет, и что ты ни в чем не виновата. Точнее, не ты одна».
«Ты должна была стать моей спасительницей!» — хочется ей крикнуть срывающимся голосом.
А музыка воет на полную катушку.
Не любовь, не ненависть, а какая-то непонятная страсть с глазами, блестящими, как у ящерицы. Есть такие эфемерные сущности, именуемые демонами. Они тайно живут, и обитают в мертвых пространствах между людьми.
«Вечной… вечной…»
Мягко и печально Малер творит очередное прощание.
Спичка догорает, медленно-медленно, а Троун все ждет, что ты ее спасешь. Огонек, разрастаясь, касается ее пальца; начинает плавно лизать руку, вымоченную спиртом.
Пламя расцветает, распускается розовым бутоном. Незаметное подрагивание полупрозрачных огоньков — и вот разом вспыхивает, озаряется вся рука; огонь перекидывается на лицо — весело, бойко, как на новомодных карнавалах. Живое цветение пламени с зыбкой каймой черного дыма, рвущегося кверху.
А Милена, Народная артистка, все еще колеблется. «Это что, происходит на самом деле? Или нет? Что, если это просто образ? Она что, действительно так с собой поступила?» — Брезгливость и оторопелый ужас переходят в гневную оправдательную реакцию: «Ты сама это с собой сотворила, Троун!»
«Попридержи свою патетику, Милена. Ты же сама все прекрасно понимаешь. Знаешь, что все это происходит на самом деле. Если еще немного промедлить, будет уже поздно».
— Вот черт, — бросает Милена-режиссер и наконец встает.
«Нет, дело не в жалости, боже упаси, но — вот ведь какая дрянь — не хватало еще, чтобы кто-то спалил себя прямо здесь, в твоем лакированном жилище. Переживаешь насчет ковров, Милена? Вот-вот, вставай, мечись, паникуй, делай вид, что целая минута уходит на то, чтобы вспомнить: у двери на лестнице свернут в рулон толстый коврик. Ты его буквально позавчера купила — такой красивый, добротный, новехонький партийный коврик. Махни на него вальяжно рукой, смирись, что безнадежно его испортишь. Вот это настоящая жертва, Милена! Давай, девочка, решайся. Какая приятная новая роль — роль спасительницы, героини. Она тебе понравится; не смотри, что актриса из тебя всегда была никудышная. В своей тревоге ты на редкость неубедительна. Хотя здесь не нужно заучивать никаких реплик, и вид у тебя здесь самый что ни на есть благородный, в самый раз для истинной звезды, да еще и поплакать есть над кем».
А Троун в своем огненном коконе принимается с хохотом плясать. Обитающий в ней бес наконец-то знает, чувствует, что одержал верх.
«Вечной… вечной…»
И тишина. Музыка заканчивается.
Милена-режиссер со всех ног несется к Троун — скорей обнять, укутать и сбить пламя своим новым добротным ковриком. Троун для него оказывается чересчур высокой. Коврика хватает только на то, чтобы опоясать ее посередине.
— На пол, на пол ложись! — воет Милена-режиссер.
«О, так ты плачешь, Милена? Да, любой зверь при виде такой картины развылся бы. Гитлеровские молодчики и те рыдали в застенках. Хотя слезы означают лишь то, что ты своим нутром чувствуешь ужас содеянного. Не более того. Ты знаешь, что этот ужас будет теперь с тобой всю оставшуюся жизнь; тебе врежется в память и вонь паленых волос, и гарь паленой плоти. Ты будешь их помнить не только ноздрями, но и всей подкоркой, до скончанья твоих дней».
Спирт прогорает, как бренди на сливовом пудинге. Троун именно его сейчас и напоминает. Этот сливовый пудинг сейчас скалится ярко-белыми зубами в пятнышках сажи и ехидно посмеивается: «Хи-хи-хи!»
— Надо врача, — лепечет Милена, у которой на то, чтобы говорить внятно, не хватает даже воздуха в легких. Ей хочется завизжать — не столько из стремления позвать на помощь, сколько из необходимости выкрикнуть на весь мир, что случилось нечто жуткое. Ей хочется выразить это Троун, которая, похоже, этого не понимает.
— Идем, — выдыхает Милена. — Вниз.
Она без разговора берет Троун за руку, необычайно липкую.
— Ммуооууу! — вопит та, словно глухонемая. Нервы ее начинают подавать сигнал о том, что именно произошло. Она отдергивает руку. При этом у Милены в ладони, словно перчатка, остается полупрозрачный кусок кожи. Милена, нелепо застыв, держит его, как какую-нибудь запасную конечность.
Троун таращится на руку. Теперь она уже не улыбается, а смотрит на нее странным остекленелым взглядом.
— Сделаем тете ручкой, — все еще пытаясь язвить, говорит она, клацая зубами.
Милена-режиссер с каким-то мяуканьем отшвыривает эту кожистую пупырчатую перчатку в сторону.
— Вниз, — цедит Троун и, опередив Милену, до странности обычной, спокойной походкой выходит из комнаты. Если бы не жесткая, глянцевитая чернота головы, Троун сейчас впервые за все время выглядит нормальной, вменяемой. Бельмами выпученные глаза, хищная улыбка — ничего этого нет и в помине. Движения ровные, без всякой невротичности, пальцы не согнуты в гневе или мучительном напряжении, как когти.
Милена, метнувшись вперед нее, один за другим отодвигает на пути экраны, закрывающие мертвые пространства.
— Благодарю, — царственно изрекает Троун. Она идет мимо Милены на наружную лестницу с бамбуковыми перилами. За стенами теплой квартиры в крытом дворе стоит февральский холод. «Это от нее пар поднимается или дым?» — машинально думает Милена. Она собирается предложить ей пальто, но вовремя одумывается: «Пальто, на такую кожу?» Вирусы подсказывают: ожоги третьей степени. Троун, пошатываясь, шагает вниз по ступеням, как усталая Чего Изволите после многотрудного дня.
— Уф-ф, — выдыхает она, словно уморенная мытьем полов. Облокотившись было на перила, она тут же с шипением отскакивает от них, словно те докрасна раскалены.
Все так же шипя, Троун, заведя руки за голову, пытается стянуть с себя обугленный жилет. Тот распадается сам собой. Большая часть спины и плечи представляют собой сплошную массу взбухших розоватых волдырей и покрытых сажей полос, которые, кажется, можно было оттереть лишь пемзой.