За свою довольно-таки долгую жизнь Трюбон, как и его секретарь Кюнстер, впервые ехал в санях по глубокому снегу в лесу. От этой езды по девственному лесу он испытывал такое неповторимое удовольствие, какое не получал от других, более современных видов транспорта.
Лесные богатыри — сосны, ели, березы и другие деревья, украшенные хлопьями снега, — только по известным им причинам со сказочной таинственностью и необъяснимостью освобождались от лишнего, чужого веса, с шумом роняя с неба на нижние ветки, на землю «лавины» снега. Скупые лучи солнца, пробиваясь сквозь редкие белые облака, говорили охотникам, что в ближайшее время ясная погода не должна была измениться.
По проторенному снегу они, не доезжая до берлоги метров сто, остановили сани. Жиган, привязав вожжи к стройной березе, тоже пошел вслед за охотниками, которые, не дойдя до берлоги метров двадцать, вновь остановились посовещаться между собой.
— Сват, ты намерен участвовать в охоте на медведя или будешь у нас зрителем? — обращаясь к Трюбону, поинтересовался у него Юрий Андреевич.
— Конечно, буду участвовать! — азартно заверил Трюбон, приказав своему секретарю, чтобы тот не забыл заснять на видеокамеру самые важные эпизоды охоты.
— Мы вам, как гостю, предоставляем право первому вступить в схватку с медведем. Это такое животное, которое очень трудно убить из ружья любителю-охотнику. Поэтому, если почувствуете, что проигрываете поединок, сразу же убегайте от медведя, чтобы не мешать мне помериться с ним силами. Медведь в это время года, поднятый из берлоги, очень агрессивен, а если к тому же он будет ранен, то становится до безумства яростным, злым и опасным. Все поняли? — проведя короткий инструктаж, поинтересовался у тестя Геннадий.
— Так точно! — по-солдатски коротко заверил тот его.
— Папа, если мне повезет, то вторым номером в схватке с медведем стану я, ну а подстраховывать меня будете вы вместе с Николаем Сергеевичем, передавая последнему свое ружье, сказал Геннадий.
— Ты же мне обещал, что больше не будешь лихачить, — встревоженно напомнил сыну отец.
— Последний раз, — заверил его сын, приложив правую руку к груди. Только потому, что охота будет сниматься Кюнстером на видеокамеру, я иду на такой риск.
— Ты меня когда-нибудь угробишь своими сюрпризами, — недовольно пробурчал Юрий Андреевич, с нескрываемыми нотками гордости за сына.
Присутствующие рядом с ними мужчины ничего не поняли из этого разговора: о чем предостерегал отец сына и чего он боялся. Только последующие события разъяснили им суть настоящего разговора.
Геннадий Юрьевич, сбросив с себя на снег полушубок и оставшись в фуфайке, топором срубил длинную жердь. Обрубив на ней мелкие ветки, он, вручая ее Жигану, сказал:
— Николай Сергеевич, пошуруди ею в берлоге медведя, только будь осторожен, не провались в нее. Как услышишь, что он зашевелился в своем доме, немедленно убегай к нам.
Держа в правой руке палку, с охотничьим ружьем за спиной, Жиган, утрамбовывая ногами снег, делая в нем дорожку, пошел к берлоге. Собаки, почувствовав запах зверя, поскакали по глубокому снегу к берлоге, остервенело заливаясь в лае.
Там, где из берлоги выходило тепло, вокруг отверстия лежала шапка инея. Опустив через отверстие в берлогу жердь, Жиган стал ею «шурудить», как кочегар лопатой в топке котла, но в отличие от кочегара он не видел результатов своего труда. Сначала конец его палки натыкался на твердый грунт, и ему стало казаться, что в берлоге, находящейся под вывороченным корнем поваленной огромной сосны, медведя нет. Но вот его палка своим концом погрузилась во что-то мягкое. Еще раз сильно ударив палкой в прежнее место и услышав злобный рев потревоженного зверя, Жиган, не вытаскивая своей палки из берлоги, бросился бежать по своему следу к охотникам. Первым на его пути стоял Трюбон, который был от берлоги метрах в десяти. Жиган, посмотрев в лицо Трюбона, увидел в его глазах и азарт, и страх, и интерес. По-видимому, и у него самого на лице было то же самое выражение. Когда он проходил мимо Геннадия Юрьевича, который стоял позади Трюбона на расстоянии не более двух метров с рогатиной и огромным самодельным ножом в руках, тот, успокаивая его, сказал:
— Не волнуйся, Коля, все будет хорошо!
— Вам отдать ружье?
— Оставь себе, мне хватит на топтыгу и своего шанцевого инструмента.
Только теперь Жиган понял, о чем ранее переговаривались между собой отец с сыном. Метрах в пяти от Геннадия Юрьевича стояли Юрий Андреевич и Кюнстер с готовой к съемке видеокамерой. Жиган встал в стороне от них так, чтобы спины впереди стоящих охотников не мешали ему видеть предстоящее поле битвы, и приготовился, если понадобится, тоже стрелять из ружья.
Минуты через две после того, как Жиган перестал палкой беспокоить медведя в берлоге, с громким шумом и треском от ломаемых сухих веток из берлоги выбрался огромный, двухметровый, со свалявшейся шерстью бурый медведь, которого сразу же взяли в оборот ловкие лайки. Все его попытки «огреть» их своими когтистыми лапами успеха не имели. Лайки были слишком подвижны и опытны, чтобы открыто пытаться мериться с ним своими силами, но если везло, то не упускали удовольствия укусить медведя.
Долго такое захватывающее зрелище Трюбон выдержать не мог. Тщательно прицелившись в медведя из ружья, он старательно выпустил в него все пять зарядов. Появившаяся на снегу кровь поведала охотникам, что медведь ранен, но не смертельно и даже не тяжело. Прищурив и без того свои маленькие глазки, он по-собачьи, прыжками побежал на своего врага, которому ничего другого не оставалось делать, как убегать от него.
«Черт возьми!» — испуганно подумал Трюбон. От страха ноги отказались его слушаться, и он, едва переставляя их на последнем пределе своей воли, все же заставил их подчиниться. Гипнотизирующие глаза набегающего на него медведя едва не парализовали его волю. При такой скорости движения Трюбону невозможно было уйти от преследовавшего его медведя. Однако Геннадий Юрьевич выступил вперед и заслонил Трюбона от медведя, позволив ему уйти под защиту Юрия Андреевича и Жигана.
Когда между Геннадием Юрьевичем и зверем осталось расстояние метра три, он, сорвав со своей головы старую шапку, бросил ее в медведя, который, схватив ее передними лапами, встал на задние во весь свой огромный рост и стал с остервенением рвать ее на мелкие кусочки, как будто у него в лапах была не меховая шапка, а лист бумаги. В это время Голдобеев, подскочив к медведю, ударив его рогатиной в грудь, стал давить на рогатину, как бы пытаясь повалить противника на спину. Но медведь не мог позволить своему двуногому противнику так себя унизить. Навалившись на рогатину всей своей массой, поливая снег кровью, пьянея от злости и ярости, медведь луком согнул рогатину, но не смог ее поломать. Не в привычке зверя отступать и обходить препятствие. Он привык все ломать на своем пути и ни в коем случае не менять тактики своего поведения в зависимости от обстоятельств. Медвежьи повадки Голдобееву были хорошо известны. Зная слабую сторону его «тактики», сейчас он как раз ею и воспользовался.
Закрепив нижний конец рогатины в снегу и следя, чтобы она не упала, Голдобеев ждал того момента, когда медведь устанет и ослабит свое давление на рогатину, попытается передохнуть от единоборства с ней и выпрямится во весь свой огромный рост. Дождавшись благоприятного момента, под аккомпанемент заливающихся лаек, которые отвлекли внимание медведя, он по рукоятку всадил медведю нож в грудь в области сердца. Реакция медведя на удар ножом была запоздалой, он только когтями правой лапы смог разорвать ткань на фуфайке своего противника, от чего вата повисла клочьями.
Упавший на спину медведь, поверженный смертельным ударом ножа Голдобеева, лежа на снегу, по-прежнему вызывал к себе у охотников уважение как к смелому и достойному противнику, в борьбе с которым человек применил недозволенный, запрещенный прием. Однако люди стыда от своего поступка не испытывали, и как далекие их предки, громко крича, смеясь, праздновали торжество своей победы, снимаясь на видеокамеру рядом со своим редким и необычным трофеем.