Вот и сегодня она будто вылетела из-за киоска среди деревьев. Черное пальтецо, черные сапожки, из-под шапочки — темно-рыжие пряди, полудетское, свежее лицо с черными глазами, легкая походка, потертый портфелик в руках…
Николай отбросил сигарету, заторопился к Тане, протягивая бумажный рулон.
— Что это за свиток? — спросила она.
— Идем, идем, — потащил он ее за руку.
По извилистой тропинке на сером, обледеневшем снегу они устремились в глухую аллею.
Первое тепло марта растопило снежную подушку на скамейке, и сейчас с нее свисали длинные сосульки. Они доставали до серого снега, образовав прозрачную решетку.
Таня села на эту скамейку и раскатала первый метр письма. С затеплившейся улыбкой она читала написанное и рассматривала нарисованное, а Николай, стоя перед ней, держал за конец полосу бумаги и по мере того, как Таня прочитывала, отходил все дальше и дальше, пока наконец этот бумажный мостик не перекинулся через всю аллею. Хорошо, что здесь не было прохожих.
Ветерок парусил бумагу, сбрасывал на нее с деревьев соринки. Николай молча следил за нахмуренно-радостным лицом Тани.
И все это сливалось для него с сереньким мартом, со звякающими под ногами льдинками, с замершими в ожидании весны кленами, с кустами сирени еще по пояс в снегу.
Дойдя до последней строчки, Таня подняла голову и посмотрела на Николая. Он стоял перед ней по-южному смуглый, с выпуклыми ласково-черными глазами, в коротеньком, выше колен, клетчатом пальто с поясом, в шапке пирожком.
Таня смотрела, тихонько смеясь и как бы ласково говоря: «Выдумщик ты мой, выдумщик!»
Скрестив ноги в черных сапожках, она убрала их под скамейку, и там, стеклянно зазвенев, рассыпалась ледяная решетка. От всего этого на Николая дохнуло таким весенним счастьем, что и этот мартовский денек, и этот голый сквер, и эта скамейка, и эта девочка, и эта минута показались ему лучшим, что было в его жизни. И, видя только прекрасное — так ему казалось — лицо Тани, он медленно скручивал письмо, все приближаясь и приближаясь к ней.
Таня держала туго натянутое послание и уже знала, что сейчас произойдет, и совсем не боялась этого, а была радостно-счастливой и доверчивой. Руки их коснулись, обхватили рулон бумаги, и Николай склонился к ее лицу…
Таня вздохнула, прервала воспоминания Николая.
— Как настроение? — спросил он.
— Мне хорошо. Ни о чем не хочется думать. Просто хочется вот так сидеть под луной, глядя на Обь, сидеть и ночь, и день, и столетие. Лишь бы все было так, как сейчас.
— Увы, к сожалению, ничего нет вечного, — откликнулся Николай.
— Не говори банальностей, — и Таня шлепнула его по руке.
Из-за острова возникло созвездие огней и заскользило над водой к Тане, и тут же из-за другого острова засверкало другое созвездие — это могучие буксиры гнали баржи.
Всюду над зеркальной водой рдели угольки — лампочки на бакенах. Бакены были окрашены какой-то волшебной краской. Еще вечером Таня заметила: пронзительно алые, они даже в сумерках казались раскаленными, светящимися изнутри…
Уже светало, когда разошлись по каютам. Таня побледнела от усталости, чуть не валилась — так ей хотелось спать — и беззвучно смеялась над этим.
Николай было сунулся следам в ее каюту, но Таня утихомирила его строгим взглядом. А потом, стоя в дверях, она плавно подняла руку выше головы и так же плавно и горделиво, как царевна, опустила ее к губам Николая, и он начал целовать каждый ее палец, ладошку, запястье, всю руку до самого плеча. И ей это нравилось, она милостиво улыбалась.
Она уснула сразу же, без сновидений, сладко, как это бывает в детстве…
И снова было утро.
Широко размахнулась Обь. Стада деревьев грудились к воде. У ступенчатых высоких берегов вокруг норок тучами вились стрижи. Из размытых берегов свешивались бахромой черные, будто просмоленные, веревки корней. В половодье обрывистые берега, подмытые водой, обрушиваются в реку огромными пластами, с березами и соснами. И сейчас кое-где деревья торчали из воды. Изредка виднелись перевернутые рыбацкие лодки на отмелях у островов.
Теплоход обгонял самоходные баржи, сплавлявшие нефтяникам Васюганья разное имущество; другие ползли вверх, с бревнами и досками.
Нос теплохода резал воду, взбивал пену. Знойно дымились белые песчаные косы — ветер взвеивал, сносил в реку легкий, сыпучий, горячий песок. Вились чайки над сияющей солнечной дорогой, пролегшей по реке.
И все это принадлежало Тане.
У редких сел теплоход причаливал прямо к высокому берегу. Матросы бросали трап. Установив корзины на траве, бабы и ребятишки продавали смородину, молоко и мед. На берегу лежали и сильно пахли горы березовой и осиновой коры, ивовых, еще не высохших корзин, новых золотисто-белых и гулких кадок. Высились штабеля бревен и белые, веселые поленницы дров.
— Прелесть, — показала Таня на все это. — Ты меня понимаешь?
Николай кивнул: да, да!
Потолкавшись среди шумной толпы сбежавшихся жителей, они возвращались на теплоход, неся в газетных воронках черную смородину.
И снова плыли, И снова могуче и ровно шумела Обь…
Вдали показались дома на высоком яру.
— Вот и Колпашево, — обрадовался Николай. — Еще в семнадцатом веке основано. Это оставил след первопроходец Первуша Колпашников!
Таня разглядывала высоченный яр. В половодье его подмывает, и в ревущую воду ухают песчано-глинистые пласты.
— Уже две улицы исчезло — обгрызла Обь-матушка.
Жутковатым показался Тане этот слоистый огромный яр с желто-зелено-черными подтеками. Около него — глубины. К кучам песка у подножия были пришвартованы и теплоходы, и буксиры, и самоходные баржи, и катера. На вершину яра круто поднимались ветхие лестницы из досок.
А в одном месте Таня увидела… деревянный берег. Возле стены яра вколотили стоймя бревна, а между ними втиснули поленницы из чурок и всяких обрезков.
— Так в Нарыме крепят берега грузовых пристаней, — объяснил Николай.
С деревянного берега подъемные краны опускали на баржи контейнеры и пачки золотистых досок. А рядом на ленте транспортера уползали из барж на берег ящики с продуктами.
«Патрис Лумумба» причалил к желтому пассажирскому павильону с голубой крышей.
По длинной дощатой лестнице поднялись на улицу. Таня увидела тихий бревенчатый городок, тополя, березы и даже кедры и ели на улицах. Совсем недалеко поднимала верхушки тайга. Шаткие доски тротуаров гремели под ногами. Рабочие ломами выковыривали деревянные чурочки, которыми была вымощена улица. Теперь их заменяли бетонными плитами.
Подошли к автобусной остановке. Здесь был сколочен из горбылей сарайчик без одной стены. Сели в нем на длинную скамью из плахи. Таня посмотрела на Николая и ласково засмеялась: ее умилял этот домашний и по-сельски уютный городок. И Таня радовалась, что он такой особенный, нарымский. Ведь с него начнется ее с Николаем жизнь, и они всегда будут вспоминать его с волнением…
Николай не написал родителям. Приезд его с невестой и свадьба — все должно было стать сюрпризом.
Старая, обжитая часть Колпашева выходила на высокий берег Оби. Здесь была вполне современная улица с большими домами, магазинами, кинотеатром. Когда же дорога повернула от Оби к лесу, автобус мягко заколыхался по колдобинам, въехав в строящуюся часть города. Во дворах и на улицах еще виднелись болотные кочки, бревна, доски. За домами темнела сумрачная нарымская тайга.
Таня смотрела в окошко автобуса и все беспокоилась: как-то встретят ее родители Николая? Она только и знала о них, что отец работает директором гостиницы, а мать заведует клубом.
Когда по высокому дощатому тротуару подошли к бревенчатому особняку с голубыми ставнями и наличниками, Таня сказала:
— Дай передохнуть, — и притиснула руку к груди. Ей было трудно дышать — так она волновалась.
Они остановились у решетчатого зеленого заборчика, пахнущего краской.
— Нужно было все-таки написать, — сказала Таня, — а то… Как-то неудобно мне. Вдруг свалилась с неба и: «Здравствуйте, я ваша невеста… невестка!»