Кубарь, не расстегнув пуговицы, принялся снимать рубаху. Задрав ее над головой, выдернул руки из рукавов и потянул вверх, но рубаха не снималась. Она повисла на голове.
— Ворот почему-то узкий, — удивлялся Кубарь из недр рубахи.
— Узкий, узкий! — и Кривенок звонко шлепнул брата по голому животу. Кубарь съежился и засмеялся. Кривенок расстегнул пуговицы, сдернул рубаху.
— А как ты зашьешь? Очень просто, да? — спросил Кубарь.
Долго еще Кривенок ворчал, зашивая. Теперь шов показался ему даже красивым.
— До мамы походишь без рубахи, — заявил Кривенок, — не велик барин!
В сиреневой пустоте вечерних небес повисла желто-зеленая, как недозревший помидор, луна.
Кривенок и Кубарь деловито закрылись на крючок.
Когда доели все сладкое, щеки Кубаря стали ярко-красными, глаза посоловели, а губы припухли и весь он как будто стал еще толще.
— Вася, я спать хочу, — вздохнул Кубарь и, морщась, отбросил розовый пряник с потрескавшейся сахарной корочкой.
— Ложись на мамину кровать, — сладко зевнул Кривенок, думая о том, что на свете ничего нет противнее конфет и пряников. Захотелось супа — утром Кривенок сварит обед. Он готов был приняться за работу сейчас же — так не терпелось Кривенку похозяйничать.
Кубарь полез на кровать, болтая пропыленными, будто в серых носках, ногами.
— Куда ты? — закричал Кривенок. — На ночь ноги нужно мыть!
— Я спать хочу, — захныкал Кубарь и продолжал лезть на кровать.
— Спать, спать! — стащил его Кривенок. — Простыня белая, а ноги черные. Не настираешься на вас.
— Не надо мыть, Вася. Я тихонечко лягу, грязь не стряхнется.
— Иди, иди! — Кривенок вывел Кубаря в кухню. — Не вой, а то тресну, — ворчал и мылил ему ноги.
Когда Кубарь забрался в кровать, сон уже прошел. Как всегда неожиданно и глубокомысленно, он спросил:
— А как это получились дрова?
— Какие дрова?
— Ну, деревья, лес, трава, люди. Как это они получились первый раз?
— Э, философ! — небрежно произнес Кривенок непонятное имя, которым отец иногда называл Кубаря.
Кривенок нерешительно кружился вокруг таза, ломая голову, как бы ему самому избежать мытья ног. Он плюнул на ногу и потер тряпкой, нога стала еще грязнее. Кривенок тяжело вздохнул, сдвинул печально брови и опустил ногу в таз.
— Вася, отгадай загадку, — уже сонно звучал голос Кубаря: — стоит, играет, солнце сияет, люди нарождаются, чудо получается, шумит большая-пребольшая. Что такое?
— Отвяжись, — хмурился Кривенок.
— Эх ты, не знаешь! Земля!
Кривенок глядел на светлую и на темную ногу, соображая, а не хватит мыться? Но ничего не получилось, пришлось мыть и вторую.
Пробежав по комнате, Кривенок прыгнул через стул и нажал выключатель. Он звонко щелкнул, точно Кубарь языком.
Стало темно, Кривенок улегся рядом с братишкой и вдруг почувствовал, как в доме без мамы и папы глухо, пусто и тихо. Что-то потрескивало, вздыхало, шепталось. Почудилось, в кухне прошлись почти бесшумно чьи-то босые ноги. Дико заверещали кошки, загремели по железной крыше. Неожиданно комната наполнилась слабым, непонятным отблеском и стало еще темнее.
Кривенок посмотрел на окна и ужаснулся: он забыл закрыть ставни. А вдруг кто-нибудь заберется?
Опять на мгновение комната наполнилась бледно-фиолетовым светом. Кривенок увидел в окно: половина неба ярко освещена луной, другая — закрыта черной, тяжелой тучей. Там полыхали раскаленные молнии. Грома не слышалось. Туча ползла на светлую половину быстро и бесшумно, становясь то огненной, то угрюмо-черной.
Вдруг в кухне что-то упало, загремев. Кривенок вздрогнул. Ему хотелось закричать и выпрыгнуть в окно. Кто там ходит? Что уронил?
Кривенок закрылся с головой одеялом и прижался к Кубарю. Тот был горячий, как печка, и сладко сопел. Дверь в кухню все время поскрипывала, то закрываясь плотно, то чуть отходя, — наверное, кто-то подглядывал в щель.
А тут вдруг как грохнет, дом как вздрогнет! И сразу же густо посыпался горох, затрещал дробно по стеклам. Что-то тяжело и вместе мягко принялось шмякать по окну.
Кривенок осторожно выглянул из-под одеяла. Пламя охватило окна, от вещей ринулись на Кривенка черные тени. Он увидел за рамой висящие водяные веревочки и шлепающую по стеклам мокрую ветвь. С нее тоже свисали водяные веревочки.
Внезапно раздались веселые голоса, топот и крик Люси — сестры Шурика:
— Я промокла до нитки! Ой, до чего же здорово, девочки!
Все сразу стало просто, не страшно, хорошо. Волнующе пахло дождем и листвой. Запах сочился во все щели окон. Захотелось выскочить на улицу и с криком помчаться под июньским ливнем.
«Это что-то само упало в кухне», — твердо решил Кривенок, зажег свет и вышел. На полу лежала эмалированная кружка: свалилась с плиты.
Кривенок погасил свет и лег. Долго еще сквозь дрему слышал, как по окнам шмякали мокрые тряпки и в комнате как будто часто включали и выключали лампочку, а над крышей трясли лист фанеры и он громыхал.
Кривенок тихо засмеялся от непонятной радости и уснул.
Кривенок проснулся рано.
— Эй, вставай, засоня! — стащил он одеяло с брата.
Кубарь лягнул ногой и в отчаянии завопил:
— Ну зачем разбудил? Я не успел досмотреть сон. Кошка запрыгнула на забор, а что дальше было, не видел!
— Не выспался потому, что поздно лег, — выговаривал Кривенок, — теперь вот будешь ложиться по расписанию в девять вечера. Детям вредно долго не спать, понимаешь!
— И вовсе не поэтому, — сердился Кубарь, не открывая глаз, — я не выспался потому, что всю ночь смотрел сны!
Кривенок выскочил во двор, прищурился — у солнца выросли золотые кошачьи усы.
Ночные потоки прорыли маленькие русла в земле, оставили в них пену, щепки, перья, листву.
Кривенок гикнул, выжал стойку среди двора и обезьяной взлетел на крышу. Она была чисто вымыта, еще сыровата и облеплена сорванными листьями и мокрыми клочками пуха. Подсыхая, крыша дымилась.
Особенно Кривенок любил небо и кучевые летние облака с белоснежными вершинами. Он долго мог лежать на крыше и смотреть вверх. Медленно плыли ватные стога, наполненные светом. Откуда они? Куда они? Кривенок начинал мечтать: вот он каким-то чудом научился плавать в воздухе. Он плывет к облакам, лежит на пушистых вершинах, ныряет с них. Он — легкий голубь-почтарь, а под ним медвежья тайга на сопках, степи, заросшие по колено травой и цветами. Их запах волнами катится к облакам, как дыхание земли. Она мигает синими глазами озер. Поплыл бы над золотистыми океанами, увидел бы неведомые страны, увидел бы острова Суматру, Яву, Борнео. Эти острова, наверное, пахнут, как лимон.
Кривенок радостно вздохнул. Как небо, облака и море, он любил птиц, особенно голубей.
На чердаке пахло пылью и голубиным пометом. Раздавалось хлопанье крыльев, воркованье, писк длинноносых птенцов. Голубки, наклевавшись зерна, с тугими, как мячи, зобами, залетали в клетки, захватывали в свои клювы раскрытые клювики пискунят и выбрасывали им из зобов готовую пищу.
— Гулиньки, гулиньки, — ласково приговаривал Кривенок, открывая чердачную дверцу и спускаясь на землю.
Среди двора стояло зеленое корыто с прозрачной водой.
Вот слетели комками снега белые голуби, за ними черные как сажа, кофейные, шоколадные с белыми крыльями, нежно-желтые с белыми хохолками и алыми лапками, чистейше-розовые с широкими, трубой, хвостами. Их розовые шеи в лиловых пятнах горделиво тряслись. Свистя тугими крыльями, вспархивала голубка в блекло-синем оперенье с золотистой шейкой. Самцы ворковали, раздувая шеи, кружились вокруг голубок, волоча по земле крылья.
Голуби купались в корыте. Особенно любил купаться Мохноног — большой белый голубь с лохматыми, как будто меховыми, лапами. У него были розовые глаза, а шея в фиолетово-золотистых пятнах. Прыгнув в корыто. Мохноног бил по воде звонкими атласными крыльями, поднимая тучу сверкающих брызг.