— А тебе? — спросила тетя Нюра. — Тоже ягодный?
Тут-то все и началось.
Как-то мама воспитывала меня: «За столом держи себя скромно, сам ничего не бери, пока не угостят. Не жадничай». Может быть, из-за этого наказа, а может быть, из-за Ленькиного поведения за столом я вдруг ответил:
— Нет, я вот этот возьму, — и взял ближний пирожок.
— Он же с картошкой! — испугалась тетя Нюра. — А этот с вишней!
— Я этот возьму, — упрямо пробормотал я и подумал: «Я не какой-нибудь жадюга Ленька… Вот она второй раз предложит мне пирог с вишней, тогда я и возьму его».
За столом уже вовсю шумели, сняв пиджаки, пили, хрипло хохотали. Ленька, противно чавкая, уплетал свой пирог, пальцы его покраснели от ягодного сока, губы тоже и даже подбородок. Тетя Нюра закрутилась вокруг стола и, должно быть, забыла обо мне. А я уныло жевал отвратительный, как мне тогда казалось, картофельный пирожок. И, жалея, смотрели на меня в окошко подсолнухи улыбчивыми глазами в желтых ресницах.
— А у меня-то пирог лучче, скуснее, — похвастался Ленька, — в вишнях косточек нет — мамка их шпилькой повыки… повуки… повы-ко-вировала. Я их все обсосал так, что на них ни фига не осталось. Тебе там нечего было бы обсасывать. А ты дуррак, что ли? — картофельный взял вместо вишневого!
Я угрюмо молчал, мне так и хотелось садануть его кулаком в бок. Стеснительный я был, самолюбивый и до нелепости неуклюжий и душевно и физически.
И все-таки тетя Нюра вспомнила обо мне. Разнося чай, она поставила передо мной чашку и опять спросила:
— Может, я положу тебе пирожок с вишенками?
И как будто какой-то черт дерганул меня за язык, и я сказал:
— Я вот… этот, — и взял пирожок с груздями. Я их, с груздями, терпеть не мог. Но я все-таки взял, твердо решив: «Вот еще раз как предложит с вишней, так я и соглашусь».
Но третий раз тетя Нюра уже не предложила мне. Она безжалостно распластала волшебный пирог на треугольники и разложила их по тарелочкам перед женщинами. Среди стола осталось неестественно пустое блюдо с кровавой лужицей.
— Ну, сватья, ты и мастерица печь пироги!
— Это же язык можно проглотить!
— Сладко вишенье, да барско кушанье!
Зашумели женщины.
— А ты чего не взял пирожок с вишенками? — спросила меня мама. — Возьми мой, — и она протянула свою тарелочку.
— Больно-то нужно! — сгрубил я. — Вот этот я… с груздями… Этот, — буркнул я угрюмо и почувствовал, что глаза мои наливаются злыми слезами.
И картофельные, и с груздями пирожки я едал и дома, — век бы мне их не видеть. А вот волшебный исчез, и даже блюдо тетя Нюра унесла на кухню, а жадюга Ленька шмыгнул за ней, чтобы, конечно, облизать блюдо…
Подумать только, вот уже пятьдесят пять лет как я помню этот злосчастный пирог!
И вот ведь как дело-то сложилось. Сколько я ни живу на свете, а пирога с вишней так и не отведал еще. Да, пожалуй, и не удастся его отведать. Несколько будильников уже износилось, отстукивая мое время. Как раз на пирог-то может и не остаться его.
МИНИАТЮРЫ
![Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры i_005.png](https://litlife.club/books/199981/read/images/i_005.png)
![Листопад в декабре. Рассказы и миниатюры i_006.png](https://litlife.club/books/199981/read/images/i_006.png)
Письмо внуку
Боже мой, какие это были дни и ночи в хижине, среди березовых рощ!
Мальчонка мой! Мой Том Сойер! Ты заполнил наше бродяжье пристанище хохотом и озорством. С тобой и я был молодым.
Да разве можно забыть наши удивительные разговоры обо всем на свете, и чтение вслух, и как мы перед сном обливались водой, и как нам было свежо, и как пахли наши руки малиной и листьями смородины, и какой была вкусной молодая картошка, и как ты слушал, затаив дыхание, мои рассказы о Вии, о черте, на котором летал кузнец Вакула…
Всю прошлую ночь шли дожди, гремели грозы. Хижинка наша из досок да фанеры, поэтому в ней все слышно, как в палатке. Трещал по крышам, по стенам крупный дождь, оглушали грома, в окошко пыхали молнии, густо шумели бушующие березы. При вспышках молний я видел твои расширенные глаза, полные радостного, синего ужаса…
А ясным днем — не забудь, не забудь! — мы собирали малину. Она, как заря, светилась через зелень листвы. Мы забрались в колючие заросли, — не забудь! И все высматривали звонкую птицу малиновку. Мы говорили всем: «Послушайте, если есть малина, должна же быть малиновка!» Но ягоды были, а птицы не было. А мы еще никогда не видели этой птахи с таким вкусным и цветным именем…
Ягоды просвечивали на солнце, и внутри этих чистейших малиновых огоньков темнели стерженьки и малюсенькие косточки…
И вдруг посыпался дождик сквозь солнечный свет. Он сыпался на нас, но мы не уходили. И ты закричал: «Дождик пахнет малиной!»
Так ты создал свою первую в жизни строку…
Жизнь волшебна в своих подробностях. Твои щеки, испачканные ягодой, сверкающий малиновый дождь, затаившиеся от нас маслята в траве, красноголовые дятлы на стволах, горихвостка на хижине, лохматый пес Чапа, березняк, полный сорок, дроздов, поползней, кукушек, и моя любовь к тебе — все это приметы пьянящей жизни…
А сегодня я один. Тебя увезли на далекое Азовское море. Пусто без тебя, омертвела моя хижина без тебя, и сердце мое разрывается от тоски без тебя.
Один я сегодня встречаю свои пятьдесят с лишним лет и говорю за них судьбе: «Спасибо, спасибо!» И за эту нищую хижину спасибо, и за горихвостку на хижине спасибо.
Малыш! Ты вспомни сегодня обо мне и пожелай мне дождика, пахнущего малиной. Я заклинаю тебя: пожелай мне дождика, пахнущего малиной, ибо мне не прожить без него.
Уплывает лодка
Шел я как-то берегом речонки. На берегу увидел деревенского мальчишку в трусиках. От загара он был темный, как негритенок, а волосы на голове — белые.
Мальчонка стоял на коленях и смотрел под мостик без перил. Он так был поглощен чем-то, что не заметил меня. Я тоже заглянул под мостик и увидел лодочку из коры с бумажным парусом. И тут меня поразил голосок мальчишки. Он мечтательно, нежно и грустно пропел, глядя на уплывающую лодочку:
— Во-о-о-н яна-а-а!
И столько в этом возгласе было чувства, что я запомнил его навсегда.
Смотрю теперь в свою далекую даль и тяну-пою:
— Во-о-о-он яна-а-а!
Птичье гнездо
Ученые ошеломили меня, когда сказали, что на земле живет сто миллиардов птиц.
Мы, городские, видим иногда на перелете всегда лишь одну-две стаи. Но вот я представляю всю нашу землю. Я вижу, как заволновались птичьи народы в Индии, в Австралии, в Мексике, в Африке. Я слышу их клики, гогот и кряканье. Я узнаю их язык, я понимаю его, точно они разговаривают по-русски. Наши это птицы, наши! Это они почуяли весну, засобирались на родину, к местам гнездования.
Я вижу, как в сонные, предрассветные часы вдруг поднялись они на крыло, заклубились в небесах — и пошли через моря и океаны тысячи стай уток-утушек, лебедей-лебедушек, черноклювых гусей-гуменников. Потекли стаи к родным глухим озерам в камышах и рогозе, к сверкающим плесам, к синим речкам, к мокрым лугам, к таежным чащам и болотам с лягушками и клюквой.
Далеко слышно, как скрипят маховые перья. Валом валят птичьи племена в Сибирь, в тундру, к Байкалу, на Таймыр… Белоснежные и величественные, плывут лебеди-кликуны, как небесные каравеллы. Плывут лебеди-кликуны и, раскрывая оранжевые клювы, радостно трубят, приветствуя родимые плесы и старицы.
А в теплых заморских странах остались иные птицы. Они поют, стрекочут, заливаются, разноцветные и восхитительные, как цветы…
Сто миллиардов! Выходит, что Земля — планета не людей, а птиц? Выходит, что Земля — это огромное птичье гнездо?
Однажды я видел начало всего этого.
В моей голубятне сидела белая голубка на белых яйцах. Грела их своим пухом, мягкими перьями.
И вот улетела голубка поклевать зерно. А в гнезде осталось два яйца.