– Ну что, мой бедный Бирото ? – с притворным участием спросил дю Тийе.
– Бедный? – гордо переспросил должник. – Напротив, я очень богат. Нынче вечером я лягу спать с чувством удовлетворения, сознавая, что полностью расплатился с вами.
Безупречная честность, прозвучавшая в этих словах, жестоко уязвила дю Тийе. Несмотря на всеобщее почтение, сам он не уважал себя, а неумолчный внутренний голос твердил ему о Цезаре: «Вот человек добродетельный!»
– Расплатиться со мной? Вы, стало быть, снова занялись делами?
Не сомневаясь, что дю Тийе никому не станет рассказывать о его признании, бывший парфюмер ответил:
– Никаких дел, сударь, я больше вести не буду. Разве в человеческих силах было предвидеть то, что со мной случилось? Кто знает, не стал ли бы я опять жертвой какого-нибудь другого Рогена? Но о моей жизни, о поступках моих было доложено королю, он удостоил меня своим сочувствием и, желая поощрить мои усилия, прислал мне только что довольно крупную сумму, которая…
– Вам потребуется расписка? – перебил его дю Тийе. – Вы хотите заплатить…
– Полностью и с процентами; так что я попрошу вас зайти со мной к господину Кротта, отсюда это рукой подать.
– Вы хотите платить в присутствии нотариуса?!
– Но ведь мне не возбраняется, сударь, думать о восстановлении своей репутации, – сказал Цезарь, – а бесспорными считаются только документы, засвидетельствованные у нотариуса…
– Идемте, – сказал дю Тийе, выходя вместе с Бирото. – Идемте, до нотариуса отсюда и впрямь рукой подать. Но где вы только деньги берете? – снова спросил он.
– Я нигде их не беру, а зарабатываю в поте лица своего.
– Вы должны громадную сумму банкирскому дому Клапарона.
– Да, это мой самый крупный долг: боюсь, как бы мне не надорваться на работе, прежде чем удастся заплатить его.
– Никогда вам не заплатить его, – злорадно сказал дю Тийе.
«Он прав», – подумал Бирото.
Возвращаясь домой, Цезарь попал нечаянно на улицу Сент-Оноре; обычно он делал крюк, чтобы не видеть ни своей лавки, ни окон своей прежней квартиры. Впервые после своего падения он вновь увидел дом, в котором прошло восемнадцать счастливых лет его жизни, бесследно сметенных терзаниями последних трех месяцев.
«А я-то был уверен, что проживу здесь до конца дней своих», – подумал он, ускоряя шаги. В глаза ему бросилась новая вывеска:
...
СЕЛЕСТЕН КРЕВЕЛЬ
Преемник Цезаря Бирото
– Что это мне почудилось? Неужто Цезарина? – воскликнул Бирото, вспомнив, что видел в окне белокурую головку.
Но он действительно видел свою дочь. Влюбленные и Констанс знали, что Бирото никогда не проходит мимо своего бывшего дома. Не имея представления о том, что случилось с Цезарем, они пришли туда, чтобы подготовить квартиру к торжеству, которое собирались устроить в его честь. Пораженный этим странным видением, Бирото остановился как вкопанный.
– Вот господин Бирото смотрит на свою бывшую квартиру, – сказал Молине хозяину лавки, помещавшейся напротив «Королевы роз».
– Бедняга, – ответил бывший сосед парфюмера. – Он задал там бал на славу… Было сотни две карет…
– Я присутствовал на этом балу. А три месяца спустя он обанкротился, и меня избрали синдиком, – сказал Молине.
Бирото кинулся прочь, ноги у него дрожали, но он почти бегом добрался до жилища дядюшки Пильеро. Старик был уже осведомлен о том, что произошло на улице Сенк-Диаман, и опасался, что племянник не выдержит радостного потрясения, связанного с его реабилитацией. Пильеро был ежедневным свидетелем мучений несчастного Цезаря, который не изменил своих незыблемых теорий о несостоятельных должниках и жил в непрестанном напряжении душевных сил. Утраченная честь была для Цезаря Бирото покойником, который мог еще воскреснуть. И эта надежда лишь обостряла его страдания. Пильеро взялся сам подготовить племянника к счастливой вести; когда Бирото вошел к дяде, тот как раз размышлял над тем, как бы это лучше сделать. Радость, с которой Цезарь рассказал об участии к нему короля, показалась Пильеро хорошим предзнаменованием, а удивление Бирото, увидевшего свою дочь в «Королеве роз», помогло старику приступить к разговору.
– А знаешь, Цезарь, чем это объясняется? – начал Пильеро. – Попино решил поскорее жениться на Цезарине. Он не согласен больше ждать и не обязан вовсе из-за твоих преувеличенных понятий о честности растрачивать свою молодость и грызть сухую корку, когда так соблазнительно пахнет вкусным обедом. Попино хочет предоставить тебе средства для окончательной расплаты с кредиторами.
– Он покупает себе жену, – сказал Бирото.
– Разве не похвально желание помочь тестю восстановить свое доброе имя?
– Это дало бы возможность оспаривать… К тому же…
– К тому же, – подхватил дядя, притворяясь рассерженным, – ты можешь губить самого себя, но не имеешь права губить свою дочь.
Завязался горячий спор, причем Пильеро умышленно подливал масла в огонь.
– А если Попино дает тебе эти деньги не в долг, – воскликнул Пильеро, – если он рассматривает тебя как своего компаньона и, не желая обирать, считает, что сумма, которую он выплатит кредиторам, – это твоя часть в доходах от «Кефалического масла», аванс, выданный в счет будущих прибылей…
– Тогда подумают, что я вместе с ним обманул своих кредиторов.
Пильеро сделал вид, что сражен этим доводом. Он достаточно знал человеческое сердце и не сомневался, что ночью достойный человек сам вступит с собой в пререкания, и эта душевная борьба подготовит его к мысли о реабилитации.
– Но почему, – спросил за обедом Цезарь, – Констанс и Цезарина очутились в нашей прежней квартире?
– Ансельм собирается снять ее для себя и Цезарины. Жена твоя вполне одобряет этот план. Чтобы получить твое согласие, они, не предупредив тебя, уже договорились насчет церковного оглашения. Попино утверждает, что если он женится на Цезарине после твоей реабилитации, никакой заслуги с его стороны не будет. Ты принимаешь шесть тысяч франков от короля, а у своих родных ничего брать не желаешь! Я охотно выдал бы тебе расписку в получении всего, что мне следует, – неужели ты мне в этом откажешь?
– Нет, – сказал Цезарь, – но, несмотря на расписку, я продолжал бы беречь каждый грош, чтобы сполна расплатиться с вами.
– Ну, это уж мудрствование, – заявил Пильеро, – в вопросах честности я и сам кое-что смыслю. Что за глупость ты сейчас сказал? Ты что ж, обманешь своих кредиторов, если полностью с ними расплатишься?
Цезарь испытующе посмотрел на Пильеро, и старик с волнением увидел, как широкая улыбка впервые за три года озарила удрученное лицо его несчастного племянника.
– Правда, – сказал Цезарь, – долги будут уплачены… Но ведь это значит продать свою дочь!
– А я хочу, чтобы меня купили! – воскликнула Цезарина, появляясь вместе с Попино в дверях.
Влюбленные услышали последние слова Цезаря, когда в сопровождении г-жи Бирото вошли на цыпочках в переднюю маленькой квартиры дяди. Они объездили в фиакре кредиторов, которым еще не было полностью уплачено, приглашая их явиться вечером в контору Александра Кротта, где заготовлялись тем временем расписки. Неотразимая логика влюбленного Попино одержала верх над чрезмерной щепетильностью Цезаря, упорно продолжавшего называть себя должником и утверждавшего, что, заменяя одни обязательства другими, он просто обходит закон. Но возглас Попино положил конец препирательствам парфюмера со своей совестью:
– Вы, значит, хотите убить собственную дочь?
– Убить собственную дочь!.. – растерянно повторил Цезарь.
– Ну, хорошо, – сказал Попино, – имею я право подарить вам деньги, которые, по совести, считаю вашими? Или вы мне в этом откажете?
– Нет, – отвечал Цезарь.
– Ну, тогда отправимся сегодня вечером к Александру Кротта, и делу конец; мы там подпишем и наш брачный контракт.