Перед тем как обчистить семью крупнейшего свердловского цеховика (по некоторым сведениям им был сам Тарланов), бойцы Иванькова использовали хитрый трюк. Когда хозяин дома отлучился по делам, к его жене и дочери явилась девушка и с неподкупной искренностью сообщила: «Ваш муж просил передать, чтобы вы немедленно уносили из дома все драгоценности и деньги. С минуты на минуту сюда может прибыть ОБХСС». Изящный расчет Японца не подвел. После визита жена и дочь вытащили из всех тайников драгоценности, упаковали их в сумку и бросились из квартиры. Этажом ниже их ждали «менты». Отобрав сумку, они заставили женщин вернуться домой и пошли «за понятыми». Больше их никто не видел. Узнав о дерзкой афере, глава семьи подключил все свои криминальные связи и через два-три дня установил личности налетчиков. После этого он сразу загрустил и оставил мысль о мщении. Почти все жертвы предпочитали отмалчиваться, справедливо полагая, что деньги — дело наживное.
Костяк банды состоял из профессиональных уголовников, умеющих обращаться с холодным и огнестрельным оружием. Этим умением пользовались редко, но эффективно. Милиция приписывала банде несколько убийств в различных регионах России, но доказать мокруху не сумели. По оперативным данным жертв подвязывали за ноги, пытали каленым железом и даже закатывали под асфальт. Но на суде обвинение доказало лишь часть эпизодов. Правой рукой Японца был Вячеслав Слива, которого в начале 90-х короновали на вора в законе.
Получив информацию о том, что Японец собирается в середине мая принять солнечные ванны в Сочи, московская милиция решила повидаться с вором. Тем более, что имелся веский уголовно-наказуемый повод: филателист Насонсон нашел в себе силы снести заявление в милицию. Вероятно, братва таки переусердствовала.
Это было непросто. За Иваньковым, который 14 мая передвигался по Москве на «Жигулях», следили почти целый день. Наконец, он припарковал автомобиль возле магазина. Не успел он вытащить ключи, как рядом выросла опергруппа. Задержанный дрался как лев, но после короткой возни его все же заковали в «баранки» и пересадили в служебное авто. После стольких лет бесплодной охоты для МУРа это был настоящий триумф. За проявленное мужество при задержании Иванькова опергруппу наградили грамотами и памятными подарками.
Содержать в Бутырке подследственного не решились: его мощный авторитет в СИЗО № 2 распространялся не только на зэков. Вячеславу Иванькову вменялся целый «букет» случаев рэкета. Но к концу следствия в его уголовном деле фигурировал только один вооруженный налет. Да и то, едва удалось доказать его на суде.
На каждый допрос Японец являлся в чистой свежей рубашке и отутюженных брюках. По мнению следователей, он держался с достоинством, но несколько картинно. Развалившись в кресле, подследственный изящно подкуривал сигарету (в день уходило две-три пачки) и задумчиво выпускал дым кольцами. На вопросы реагировал вяло. Создавалось впечатление, что вору просто лень разговаривать.
Впервые в отечественном судопроизводстве судью взяли под круглосуточную охрану, а самого Японца из «Матросской тишины» на процесс везли сложными маршрутами, опасаясь нападения на спецконвой. Оперчасть Матроски дважды получала негласную информацию о возможном освобождении вора силовыми методами. Начальник конвойной части выделил для охраны еще пять бойцов и автомобиль сопровождения.
На этот раз приговор был беспощаден. Московский законник получает 14 лет и этапируется на Колыму, где он, блюдя славные воровские традиции, сразу же попал в отрицаловку. Вместе с Японцем в Магадан перекочевала и дополнительная головная боль для кумов и вертухаев. Желая поскорей отделаться от агрессивного зэка, замначальника лагеря готовит документы для отправки его на «крытку». Перед отправкой в Иркутскую область Японца на несколько месяцев водворяют в изолятор с минусовой температурой.
В Тулунской тюрьме начинались новые испытания. Там блатную власть держали кавказские воры во главе с законником Ильей Симония по кличке Махо. Они скептически отнеслись к полномочиям столичного гостя. Это объяснялось назревшим конфликтом между славянами и лаврушниками. Японец с первых же дней сцепился с кавказцами, прослышавшими о драке в ресторане «Русь». Его поддержали русские блатари, без которых Иванькова могли просто убить.
Махо призывал игнорировать Японца. Зэки оказались меж двух огней: с одной стороны давил авторитет кавказского старожила, с другой — пугал агрессивный Японец, который мог воткнуть заточку, разбить на голове табурет или просто заехать в челюсть. Ударить Иванькова никто так и не решился — законник как никак. Столичный вор времени зря не терял и уже успел воткнуть заточку в своего сокамерника, пропустившего мимо ушей его приказ. Это обошлось Японцу в дополнительный срок.
За первые несколько лет отсидки на крытом режиме Японец свыше двух месяцев провел в карцере. В его деле администрация тулунской тюрьмы день за днем фиксирует: «отказался приступить к работе». Каждый раз, выйдя из карцера, Иваньков писал заявление начальнику тюрьмы и прокурору, где жаловался на условия содержания: «Прошу предоставить мне любую физическую работу, так как хочу накопить средства на своем лицевом счете. Почти все время меня держат в карцере и штрафном изоляторе, придираясь по каждому поводу и отстраняя от трудовой деятельности. Моя сердечная система требует постоянного движения и физических нагрузок».
Надзорная инстанция с ответом не медлила: «Прошу изыскать возможность для трудовой деятельности осужденного Иванькова В. К. О принятых мерах прошу доложить».
Принятые меры вновь выливались в карцерное содержание и в новую жалобу. Будучи арестованным ФБР, в интервью американской телекомпании «СиБиЭс» Япончик расскажет о жестокости тюрем и лагерей, о том, как его держали в изоляторе при пятидесятиградусном морозе, как урезали суточной паек и не давали горячей пищи. Картины о буднях советского зэка шокировали заокеанского обывателя, которому приходилось напрягать всю свою фантазию, чтобы представить российский лагерь или тюрьму.
Тюремное дело Японца распухло до двух томов. Его досрочное освобождение могло только присниться в горячечном сне лагерному куму. Тем не менее, свершилось чудо. В конце 80-х годов начался поход за освобождение осужденного Иванькова. В Президиум Верховного Совета РСФСР пошла лавина писем в защиту узника иркутского допра. В ряды борцов за свободу Вячеслава Кирилловича вошли Отари Квантришвили (в 1981 году Отари Витальевич едва не стал подельником Иванькова), который целиком взял на себя заботу о его жене и детях, правозащитник Сергей Ковалев, члены Верховного Суда РСФСР и ряд депутатов разных уровней.
В сентябре 1990 года депутат Святослав Федоров направил в адрес Президиума Верховного Совета РСФСР и председателя ВС РСФСР Бориса Ельцина свое письменное мнение:
«Учитывая, что Иваньков В. К. глубоко осознал противоправность содеянного, что пребывание в изоляции от общества свыше 7–8 лет не отвечает интересам перевоспитания личности, а также принимая во внимание его возраст и состояние осужденного, прошу рассмотреть вопрос о его помиловании».
В российский комитет по помилованию направляются два депутатских запроса. Из Иркутской «крытки» на Иванькова приходит замечательная характеристика, доказывающая его смиренность и добродушие:
«Иваньков В. К. оказывает положительное влияние на осужденных, призывает их не употреблять спиртное, не совершать тяжких преступлений… Разрешает все конфликты мирным путем, имеет сильную волю и свое личное мнение о происходящем в стране и за рубежом. Поддерживает теплые отношения с женой и детьми. Преступление свое не признает, считает, что оно сфабриковано».
После таких эпистолярных дифирамбов начальника тюрьмы В. Сенотрусова, подписавшего документ, освобождают от должности, а его заместитель Е. Родкин получает предупреждение. Руководство УВД Иркутского облисполкома отправляет в Москву вторую характеристику на Иванькова. Достаточно нескольких строк, чтобы понять ее настроение: