Было сегодня утро? Кажется, было, но это было совсем иное утро, и он, Пол, был совсем другим. Все было по-другому. «Что это значит?» – думал Пол.
Поскрипывали колеса, оранжевые круги дрожали в зажмуренных глазах, таяли и возникали снова. Гордое лицо молодого Давенпорта выплыло из тьмы. Мэй, Мэй…
Он очень устал, и ему хотелось плакать.
Стучали подковы, раскачивалась на ухабах коляска, бежали мимо черные тополя.
V
Мокрое утро висело над миром. Седло скрипело.
Проклятый Джимми, когда он выучится седлать? Чавкая, копыта месили рыжую грязь. Ветер швырял в лицо водяную пыль.
Судья завернулся плотнее в шерстяной, пахнущий псиной плащ. Слезть, переседлать? Не стоит, до города осталось совсем немного. Мысли плелись безрадостно и лениво. Противное время – эти зимние дожди. Вот и еще один год кончается. Уходит в вечность. Впрочем, жалеть его незачем, это был скверный год.
Дела судьи материально ухудшились. Он сделал по-своему, как всегда. Он прогнал Мюрэ, но имение не стало доходнее. Француз воровал, но знал хлопководство до тонкости. Впрочем, сидеть за одним столом с жуликом достаточно противно, прогнать его следовало давно. Стоит ли вообще возиться с хлопком – вот что нужно решить.
Север не хочет покупать, маклеры разоряются, плантаторы тоже. Судья усмехнулся, вспомнив лицо Аллисона, И ярость охватила его. Аллисон решил купить его, как покупают кусок мяса на базаре.
Далекий печальный звук заставил судью поднять лицо.
В сером небе плыл журавлиный клин. Он летел к югу медленно и низко, птицы с трудом взмахивали намокшими крыльями. Устали, бедняги. Когда-нибудь, не скоро, и человек полетит, куда захочет. Разумеется, не на этих дурацких шарах, конечно нет.
Люди придумают что-нибудь получше. Он не увидит этого, но Пол, пожалуй, увидит. Но только будет это не здесь, не в Луизиане… Ах, дорогие соотечественники, черт бы побрал ваши тупые головы и жадные руки. Неужели вы не видите, что сеете?..
– Эй, судья! – громко закричали сзади. Судья натянул поводья. Его нагонял закутанный всадник. Судья узнал худую серую лошадь, потемневшую от дождя.
– Доброе утро, отец Амброз. В такую погоду за лисицами?
– Какие, к черту лисицы! – сердито сказал священник. – На ферме у Джойсов умирает старуха. Вы слышали новости, судья?
– Новости? Нет. Я не был вчера в городе.
– Ха! – оживился священник. – Город сошел с ума! Вчера пришло известие: какой-то Саттер или Суттер словом, какой-то паршивый эмигрант… Швейцарец, кажется…
– И что же?
– Он ставил водяное колесо для своей лесопилки.
– Это и есть ваши новости? – усмехнулся судья.
– Не перебивайте меня. Суттер ставил водяное колесо для своей лесопилки. И вот выгреб из желоба чистого золота на шесть тысяч долларов. Недурно для начала?
– Да, – сказал, подумав, судья. – Для начала недурно. А где это случилось, отец Амброз?
– Не так уж далеко от нас с вами! Это было в Калифорнии, в долине реки Сакраменто.
– А это не враки?
– Я сам видел номер «Калифорнийского курьера», судья. Дурак Суттер тут же продал свой участок за сто тысяч. Эти эмигранты – бараны, клянусь богом. А вдруг там миллион?..
– А почему не сто миллионов? Что же будет дальше, отец Амброз?
– Начнется золотая лихорадка, судья. Начнется золотое безумие, великое переселение народов, небывалая волна убийств и всяких преступлений…
Они остановились на перекрестке дорог. Дождь перестал, небо медленно прояснялось.
– Скажу вам по секрету, судья…
– А старуха Джойс?
– Неважно, она подождет. Все Джойсы – крепкие люди. Я скажу вам по секрету: мне опротивела эта страна. За два цента я готов переселиться на Север!
– Но ведь там нет ни лисиц, ни форелей!
– Только это меня и останавливает, – грустно сказал отец Амброз. – Зато там собрались все деньги Америки и все умные головы Америки. Это стоит, пожалуй, лисиц и форелей…
– Не берусь советовать, отец Амброз, – вздохнул судья.
– Ладно, я заеду к вам, и мы поговорим обо всем поподробнее. Привет миссис Морфи!
Священник повернул лошадь на правую дорогу. Судья подхлестнул свою лошадку и поехал в город. Когда он подъехал к своей камере, никто не вышел ему навстречу. Тяжелый замок висел на дверях. Что это могло значить? Ну и задаст он головомойку Питерсу и его полисменам! Кряхтя, судья слез и отпер мокрый, успевший заржаветь замок. Он сел к столу и задумался.
Это золото, о котором говорил отец Амброз… Немало крови прольется там, на реке Сакраменто. Вся нечисть обоих континентов слетится на золотой звон. Любопытно, очень любопытно. Пожалуй, лет пятнадцать назад он и сам не усидел бы на месте, поехал бы взглянуть на золотую лихорадку поближе…
Дверь хлопнула. Вбежал горбатенький Питерс, бледный и дрожащий от возбуждения.
– Судья Морфи, сэр! – заговорил он, жадно хватая ртом воздух. – Я с вами покончил, сэр! Я больше не служу клерком в судебной камере, нет, сэр, не служу!
– Что это значит, Питерс? – спросил судья.
– Я свободный человек, сэр! – взвизгнул Питерс. – Никто не может заставить меня работать! Я уезжаю наконец! Могу я уехать или должен просить у вас разрешения?..
В комнату боком вдвинулся полисмен О'Хара.
– Что с Питерсом, О'Хара? – спросил судья. – Он пьян или взбесился?
– Не смейте оскорблять меня, сударь! – закричал горбун. – Я больше не служу у вас, и я уезжаю!
– Мистер Питерс уезжает, ваша честь! – насмешливо сказал полисмен. – Я полагаю, мистер Питере едет в Калифорнию.
– Да! Да будьте вы прокляты! Вы еще попомните Питерса! Я уезжаю в Калифорнию и вернусь богатым человеком!..
Он выбежал, бешено хлопнув дверью. Наступила тишина.
– Он погибнет, О'Хара, – грустно сказал судья.
– По всей вероятности, ваша честь. Какие шансы могут быть у такой мелюзги…
– А где Мэлони?
– Уехал в Калифорнию, ваша честь.
– Так. Весь город помешался. А вы, О'Хара, вы не едете в Калифорнию?
– Я стар и тяжел, ваша честь. Вот будь я помоложе…
– Спасибо и на этом. Видимо, священник был прав. Но это ничего не меняет. Подыщите мне другого клерка, О'Хара.
– Слушаю, ваша честь.
– Запомните мои слова, О'Хара. Это не имеет значения, ибо ничего не меняет, но я скажу вам: это начало конца.
– Конца чего, ваша честь?
– Конца Юга. Центр перемещается. Вам понятно, О'Хара?
– Нет, ваша честь.
– Возможно, это и лучше. Можете идти, О'Хара. Судья остался один и зашагал по пыльной камере.
Половицы скрипели и стонали под ногами. Жизнь проходила мимо, как пароход мимо рыбачьей лодки. Шли часы, а он все шагал.
Перед обедом в камеру вошел Джереми Хорн.
– Доброе утро, судья Морфи! – Обвисшее лицо приветливо улыбалось.
– Что скажете, Хорн? – Судья был подчеркнуто сух, он терпеть не мог маклера.
– Пустяковое дельце, судья. С Горячих Ключей бежало четверо негров.
– Какое вам до этого дело, Хорн? Горячие Ключи принадлежат, насколько я знаю, Джеральду Аллисону…
– Это поместье действительно принадлежало мистеру Аллисону, судья, – вздохнул маклер. – Но пути господни неисповедимы. Теперь Горячие Ключи принадлежат мне, Джереми-Джошуа Хорну.
– Что такое? Вы шутите, Хорн?
– Вот купчая, судья. Собственно говоря, мое полное имя – Джэкоб-Джереми-Джошуа ван дер Хорн, судья. Я принадлежу к старинному голландскому роду негоциантов… Так вот, судья, из этого поместья бежало четверо негров. Мне нужен приказ об аресте, и немедленно. Иначе негров переправят на Север по проклятой «подземной железной дороге».
– Вы отлично знаете, Хорн, что по законам штата Луизиана для поимки беглого негра приказа об аресте не требуется.
– Не горячитесь, судья. Мы знаем, что у вас мягкое сердце, а вы должностное лицо штата, сэр. Неграм устроил побег аболиционист[5] из Новой Англии по имени Джон Робинсон. Приказ об аресте нужен мне для него. Судья на минуту задумался.
5
Аболиционистами называли убежденных противников рабства, которые задолго до войны 1861–1865 годов вступили с рабством в открытую борьбу. Организации аболиционистов в северных штатах направляли на Юг своих эмиссаров, организовывавших побеги рабов. Цепь лиц, сочувствовавших аболиционистам, организовала «подпольную железную дорогу». Негров кормили, прятали и постепенно Переправляли на Север. В противовес этим людям южане-плантаторы организовали «милицию», перехватывавшую беглых негров в пути. Также широко насаждалась и поощрялась «частная инициатива». Отдельные люди, подобные карчам, о которых говорится дальше, сделали своей профессией ловлю беглых рабов.