Я сказал Щукину:
– Оставайся, Коля.
А он поморгал, очки поправил. И говорит:
– Ничего, я в молодости в погранвойсках служил. Ты не беспокойся. Я не буду обузой. Я виноват, что недосмотрел, – с меня спрос.
– Ладно, – говорю, – но учти: я иду спасать Ларискину Галку, а не тебя.
– Понятно, – говорит. А ватник ему мал – руки чуть не по локоть наружу, пальцы тонкие. Но упрямый.
В пять тридцать мы вышли.
Мне это не нравилось. Скоро сумерки. А ночь в Зоне еще никто не проводил. А если провел, уже не расскажет.
Глава 3. Технолог Щукин
Я шел в середине. Первым Жора Васюнин, легкий, худой, злой. Замыкал Лукьяныч. Лукьяныч робел, поминутно оглядывался. Директор соблазнил его большой премией. Впрочем, на что Лукьянычу премия? Удивительно несоизмеримы наши дела и их последствия! Любопытно, а что, если бы и я потребовал премию? Я внутренне усмехнулся. Я понимал, что мы должны найти девочку до темноты. Директор взял с нас слово, что до темноты мы вернемся. Я могу его понять: гибель девочки – это потеря, горе, но не трагедия для Предприятия. Если погибнет группа – можно представить, какой будет суд. А директору два года до пенсии.
Я нес мегафон. Когда я брал его, Жора ничего не сказал. Но, как только стены контейнеров скрыли нас от жалкой, потерянной группы провожающих, он оглянулся и коротко сказал:
– Брось.
Я положил мегафон на ящик.
– Лучше не шуметь, – сказал он коротко. – Зона не любит чужого шума.
В походке Жоры, в голосе что-то изменилось. Он стал первобытным. Именно первобытным – мягким, настороженным, готовым отпрыгнуть. Я старался подражать ему, ступать в след. Сзади топал и пыхтел Лукьяныч. Он никому не подражал.
Густая пыль покрывала выщербленный асфальт. Еще лет восемь-десять назад здесь был хозяйственный двор Предприятия. За эти годы Зона, наступая на нас, пожрала этот участок двора и приблизилась к третьему цеху. Некоторые работницы второй смены уверяют, что в осенние глухие вечера слышат крики и стоны из Зоны. И ее страшное дыхание.
– Смотри, – сказал Жора тихо. Он показал под ноги. Я подошел к нему. Цепочка следов, девичьих, узких, легких, тянулась между обрушенными контейнерами.
Сквозь щели в контейнерах проступали металлические узловатые части станков.
– Она, – сказал Лукьяныч. – Давай крикну.
– Тише, – ответил Жора. – Она час назад здесь прошла. Видишь, пыль уже снова села… Теперь не докричишься.
Мы остановились под двумя бетонными плитами, которые образовали как бы карточный домик.
– Я здесь был, – сказал Лукьяныч.
Жора поднял кверху руку.
Тихий стон донесся спереди.
Я хотел броситься туда, полагая, что стонет Галя.
Но Жора удержал меня.
– Это не то, – прошептал он.
Мы протиснулись по очереди сквозь переплетение арматуры. Под ногами хлюпала рыжая жижа. И тут я понял, откуда нам послышался стон: переплетение труб, висевшее на остатках колонн, покачивалось в полной неподвижности воздуха, словно невидимая сила раскачивала их. Трубы издавали странную смесь жалких ноющих звуков.
Я вздохнул облегченно и хотел идти дальше, но Жора знаками приказал взять правее. Мы шли, прижимаясь к зубьям кирпичной стены. Следов девочки больше не было видно. Я старался представить себе: какая она? Я же видел ее в группе этих веселых щебечущих школьников. Почему именно ее потянуло в известную всем смертельную опасность Зоны? Что за сила сидит в человеке, которая омрачает его разум? Я скорее могу понять Лукьяныча, которого вела туда корысть, или Жору, вообще склонного к авантюрам и, по слухам, выносившего из Зоны ценные и загадочные вещи. Но девочка?
Я задумался и налетел на спину замершего Жоры. Сзади дышал Лукьяныч. Может, у него астма?
– Проходим трубу, – прошептал Жора. – Проходим по одному. Я бегу первый. Если благополучно, махну рукой. Бежишь ты. Не оглядываться, не останавливаться.
Я нагнулся, заглянул в трубу. Она казалась нестрашной. Впереди, недалеко, был виден свет.
– А обойти нельзя? – спросил я.
Жора не ответил. Мой вопрос был глуп. По обе стороны возвышались обрывы кирпича и ржавых конструкций, с которых свисали серые бороды лишайников.
Жора наклонился и побежал.
Я смотрел ему вслед и считал шаги. Его черная фигура заполнила всю трубу.
И вдруг исчезла. Исчезла раньше, чем кончилась труба. Я мог поклясться в этом.
– Сгинул, – сказал Лукьяныч.
– Ты что говоришь! – огрызнулся я.
– Тогда идите, – сказал Лукьяныч. – Мне туда не к спеху.
Я понимал, что надо идти. Я снял с плеча моток веревки и передал его Лукьянычу. Сам взялся за конец.
– Будете страховать, – сказал я.
Я нагнулся и пошел в трубу. В ней царил резкий неприятный запах, схожий с запахом аммиака. Дно трубы было скользким, идти было трудно, я шел осторожно – считал шаги. Жора исчез на десятом шагу. На девятом я остановился. Вокруг воцарилась неестественная мертвая тишина.
К моему удивлению, оказалось, что дно трубы и далее кажется твердым, и от этого обмана зрения я чуть было не сделал следующий шаг, даже поднял ногу, но не успел перенести вес тела вперед, как понял, что на самом деле дно трубы – лишь отражение ее потолка в покрытой блестящей пленкой темноте глубокого колодца. Я присел на корточки и попытался разорвать пленку. Пленка с треском лопнула, и я увидел – совсем близко, на расстоянии метра – запрокинутую голову Жоры, которая медленно вползала в черную глянцевую трясину. Почему-то я совсем не испугался, наверное, был готов к чему-то подобному. Я бросил конец веревки Жоре, а сам упал на скользкий пол трубы и крикнул Лукьянычу, чтобы держал крепче, – веревка рывком натянулась так, что я чуть было ее не отпустил. А Жора тем временем смог выдернуть руку из жижи и схватиться за веревку, отчего на секунду его лицо скрылось в черноте, но, когда мы с Лукьянычем стали тянуть, с хлюпаньем и всхлипом трясина отпустила Жору, и через минуту отчаянного напряжения он оказался рядом со мной. От него несло отвратительной вонью.
– Живой, – прохрипел он, – живой…
– Ты знал? – спросил я. – Ты знал и пошел?
– Оно редко открывается. А с четырех закрыто.
– Весь в дерьме, – укоризненно произнес Лукьяныч.
– Пошли, – сказал Жора, поднимаясь на четвереньки. И так, на четвереньках, он пополз вперед.
Я полагал, что он обезумел, пытался остановить его, но он лишь грубо огрызнулся и миновал благополучно место, где только что зияла трясина.
Я колебался последовать его примеру.
– Иди, не дрейфь, – прохрипел он, оборачивая ко мне черное лицо. – Они закрылись.
Я прополз за ним и, когда опасность осталась позади, позволил себе спросить:
– Что это было? Почему возникло? Почему исчезло?
– Потом скажу, сейчас молчи…
Мы выползли из трубы. Я обернулся. Из черной пасти трубы показался Лукьяныч. Над трубой криво висела эмалевая табличка «Туалет закрыт с 16.30». Словно какой-то шутник только что повесил эту табличку и подсказал мне обернуться и разделить с ним непринужденное веселье по поводу его выдумки. А сам ухмыляется из темноты.
В ответ на мои мысли из недр трубы донесся грохот спускаемой воды, словно прорвался водопад и в следующее мгновение он ринется наружу, чтобы утопить нас… Я рванулся вперед и налетел на спину обогнавшего меня Лукьяныча, который локоть к локтю с Жорой замер, закрывая от меня то, что заставило моих спутников остановиться.
Сначала мне показалось, что они стоят на краю зеленой лужайки, расцветшей синими васильками, но тут же стало ясно, что полянка живая, но покрыта она не травой и цветами, а тысячами круглых стеклянных разноцветных глаз, большей частью зеленых и бирюзовых. Это были лишь глазные яблоки, лишенные ресниц и век, но тем не менее они жили, подмигивали, их зрачки сужались, приглядываясь к нам, и по лужайке глаз как бы прокатывалась волна, отчего глаза приближались к нам, стремясь достать до наших ног.
– Направо! – крикнул Жора, и мы побежали между россыпью глаз и остатками блочного дома, сложившегося подобно карточному домику в длинную груду плит, рам, кусков кровли, ступенек…