– Вот и случилось! – отвечала Мария Семеновна. – Дуб почти спилили!
И в самом деле, толстый, в два обхвата, ствол дуба был перепилен на шесть седьмых. Вокруг лежала куча опилок.
– Проспал? – укоризненно спросила Мария Семеновна. – Сколько его пилили? Всю ночь пилили? А ты книжки читал? Я на тебя напишу!
– Ваша площадка! – закричал Кротов, не скрывая слез. – Ваши дела! Вы его убили! Человечество вам этого не простит! У вас руки в крови!
– Ну, это ты брось, – отвечала Мария Семеновна. – Руки у меня чистые. Я к этому не имею отношения.
Те люди, которые видели эту сцену, не улыбались, потому что горе Кротова было велико. К тому же все вдруг поняли, что дуб и в самом деле коварно и подло убит.
– Я этого не делала, – твердо сказала Мария Семеновна, не в силах скрыть внутреннего торжества. – Да и кто будет его пилить? Может, мамаша твоя пилила, чтобы ты не простудился?
Кротов молчал. Он стоял возле дерева, смотрел на глубокую рану и понимал, что великан, переживший нашествие Наполеона, уже никогда не распустит своих листьев и не зашумит под ветром.
Птицы, поняв, что их дом погублен, уже перелетали на другие деревья.
– Грянет, – произнес Кротов с глубоким внутренним убеждением. – Будет возмездие. Есть справедливость на свете! Все, кто здесь стоит, вы слышите мои слова?
И люди начали отступать. На Руси всегда существовало определенное отношение к юродивым и предсказателям – их слушали с трепетом. Даже цари.
Только Мария Семеновна, чувствуя себя победительницей, не отходила от дуба.
– Ну что, – спросила она шепотом, чтобы никто не слышал, – сберег ты свои дрова?
Подул ветер. Он становился все сильнее, словно сама природа негодовала на преступление.
Под свистом бури персонажи этой маленькой трагедии казались преисполненными значения, подобно греческим трагедийным героям. Громко хохотала Мария Семеновна, и как статуя стоял, подняв осуждающий перст, Кротов.
И в этот момент под ударами ветра дуб начал крениться.
Скорость его движения все возрастала, оглушительный треск потряс стройплощадку.
Дуб тяжело рухнул на землю, отчего по ней прошла дрожь.
Могучая зеленая крона скрыла под собой не успевшую отбежать Марию Семеновну, словно волны океана поглотили ее.
Эта история стала известна в городе. Рассказывали многое. Некоторые говорили, что ее убило стволом великана, другие утверждали, что возмездие приняло совсем уж странную форму: когда дерево распилили и подняли, оказалось, что никаких следов от Марии Семеновны нет. Она пропала бесследно.
Такова сила слухов. Таково внутреннее желание справедливого возмездия, которое живет в народе.
На самом же деле, когда грохот утих, Мария Семеновна с трудом выбралась из ветвей дерева. Она была поцарапана, но в остальном невредима. Возмездие ограничилось моральным воздействием.
Не сказав ни слова, она ушла с площадки.
На следующий день Мария Семеновна взяла расчет и перевелась на Крайний Север, хотя у нее была квартира в Москве.
Строительство продолжалось своим ходом. Пень от дуба стоит как раз рядом с рельсами, по которым ходит башенный кран.
Порой постаревший Кротов приходит туда, сидит на пне и смотрит, как растет дом.
Юбилей «200»
Славная дата – двести лет Эксперименту. В истории Земли ничего подобного не было. И не будет.
Второй месяц кипят страсти. Сама длительность начинания подавляет воображение. Создатели Эксперимента кажутся небожителями.
На самом деле они существуют лишь в виде портретов в актовом зале.
Дарвин. Мендель. Павлов. Соснора. Джекобсон. Сато.
Разумеется, первые три благополучно скончались, не подозревая об Эксперименте. Три последние не дожили до первых результатов.
Мне надоела суета. Я пошел в библиотеку. Там тоже не было покоя.
Марусенька уговаривала пылесос – дефицитнейший, ценнейший, драгоценнейший прибор в институте – заняться книжными полками. Фолианты на верхних полках – Бюффона, Кювье и Ковалевского – никто не трогал лет сто. Я представил себе, сколько поднимется пыли, если пылесос согласится приступить к работе. К счастью, пылесос не соглашался. Как мог, он пытался втолковать Марусеньке, что его услуги нужнее в институтском музее, куда тоже придут гости.
Марусенька увидела меня, развела ручонками и спросила:
– Мне, что ли, лезть туда?
Очевидно, она ожидала, что я проявлю себя настоящим джентльменом и ради ее прекрасных глаз буду ползать по стремянкам.
Я ушел вместе с пылесосом.
В саду тоже не спрячешься. По странному приказу хозяйственника Скрыпника решено перекопать клумбы, на которых только что отцвели тюльпаны, и сотворить одну клумбу в виде цифры 200. Главный садовник Кумарасвами сидел на бортике ящика с рассадой и тоскливо следил за тем, как культиваторы перемалывали плоды его весенних трудов.
Я пошел на детскую площадку. Детишек не было – и понятно почему: ставили новую ограду. Силовую, невидимую, современную, которую потом все равно придется убрать. Представьте себе, какие комплексы она будет вырабатывать в малышах, которые неизбежно будут натыкаться на несуществующую стену. Начнутся неврозы, истерики, все будут искать причину душевных травм у молодых шимпанзе, пока какой-нибудь шустрый аспирант не догадается, что виной всему – невидимость ограждения.
Молодняк резвился на берегу пруда. Там, к счастью, землечерпалка уже перестала мутить воду и бортики были подновлены и покрашены.
Я уселся в тени под явором, который, по преданию, посадил сам академик Соснора, и принялся наблюдать за детенышами.
Малыши с визгом носились по берегу, а воспитательницы семенили за ними, потому что им казалось, что кто-нибудь из малышей обязательно упадет в еще холодную воду и схватит воспаление легких.
По внешнему виду малышей я без труда угадывал генетические линии.
Некий живший больше века назад самец Старк, со светлой короткой шерстью, гомозиготный по этой доминантной аллее, утвердил себя на много поколений вперед. Вот и проявляется доминантный фенотип в малышах, не подозревающих о своем прадедушке. Помните скошенные подбородки и висячие усы Габсбургов – на шестьсот лет, если не больше, это очевидно по портретам, как бы ни старались приукрасить их художники.
Мы покоряем природу, а природа находит обходные пути, чтобы не покоряться.
Эксперимент был внешне скромен, но потенциально помпезен и полон человеческого тщеславия: заменить бога, проследить возможность очеловечивания обезьяны, призвав на помощь радиационную генетику, включив все кнопки биологических достижений. Мы, всесильные, берем стадо шимпанзе, мобилизуем механизм направленных мутаций, выводим из тупика эволюционный процесс, ускоряем его в тысячи раз и глядим – дозволено ли нам природой создать себе братьев по разуму.
Те, кто планировал Эксперимент, добивались кредитов и помещений, убеждали академические и финансовые органы в том, что именно этот эксперимент жизненно важен для человечества, понимали, что сами до результатов не доживут. То есть понимали абстрактно – в самом деле ни один человек не верит в свою смерть, и каждому из них казалось, что произойдет чудо – через тридцать лет уже народится мутант, который начнет изъясняться словами или выучит таблицу умножения.
Разумеется, все получилось так, как планировали, и ничего не получилось из того, на что надеялись.
Я как-то отыскал в библиотеке журнал двухвековой давности с бойкой статьей о том, как разыскивали по зоопаркам и институтам самых умных, сообразительных, продвинутых шимпанзе и как свозили их в выделенный уже для них комплекс – нечто среднее между зоопарком, генетическим институтом и общежитием для идиотов.
Энтузиазмом на первых порах компенсировали нехватку кредитов и оборудования. Далеко не каждый в мире понимал, что этот эксперимент должен иметь предпочтение перед прочими занятиями человечества. Но во главе института стоял Соснора, который в качестве подсобного хозяйства и полигона разводил коров и увеличивал их лактацию до фантастических пределов. Так что с помощью этих безмозглых тварей, стадо которых по традиции и теперь пасется за прудом, он доказал рентабельность предприятия. Но сам умер лет через десять.