– Не шутите, – сказал я. – За ручкой мне надо пройти сто метров в компании псевдокракса.
– Жаль, – сказал эколог. – Я хотел написать вам посвящение на этой книге.
– Почему?
– Потому что я ее написал.
– Вы и фольклорист?
– В какой-то степени, – сказал эколог.
– Ходите по деревням и собираете местные сказки?
– У нас нет деревень, – сказал эколог. – Мы же дети космического века.
– Так откуда вы берете эти сказки?
– Вы скоро уезжаете?
Я с тоской бросил взгляд в небо, по которому неслись одна за другой многочисленные луны.
– Завтра же, – сказал я. – Если этот зверь нас выпустит.
– Тогда я могу вам сказать правду. – Эколог осторожно подвинулся на суке, чтобы приблизиться ко мне, и понизил голос: – Это я все придумал.
– Вы придумали фольклор?
– Ш-ш-ш-ш! Это страшная тайна. От этого зависит экологический баланс на планете.
– Не понимаю, что общего между сказками и балансом.
– Я объясню. Все равно он пока не собирается уходить. – Он показал на псевдокракса и с наслаждением пришиб комара. – Я всю жизнь посвятил этой планете. Работаю на Вапре семьдесят лет и застал времена, когда на всей планете был только один город, а некоторые области континента вообще не были исследованы. Это было удивительное время – романтических походов, первых палаток и больших открытий. Вы понимаете?
– Нетрудно, – сказал я.
– Но вскоре оказалось, что планета богата полезными ископаемыми, что она перспективна… – Человечек задумался, как бы переживая вновь те далекие времена, почесал седую бородку и продолжал: – И тут началось. До миллиона иммигрантов в год! Со всех концов Галактики! А у нас только один небольшой континент. Экологический баланс хрупок, уже через несколько лет некоторым редким породам животных стало грозить уничтожение. Что делать?
– Ну, – сказал я, – заповедники, охрана…
– Вы понимаете, как неубедительны ваши слова? Пришельцы – чужие на этой планете, у них свои заботы, местные животные им незнакомы и зачастую страшны. Ведь при виде скорпиона не подумаешь, что он – безвредное создание.
– Не подумаешь, – сказал я.
– Надо было принимать решительные меры, – сказал эколог. – И тогда мне помог случай. Я был на окраине города, когда увидел, что один мальчик наступил на рамокали. Я подошел к мальчику и сказал ему: «Мальчик, нельзя наступать на рамокали». «Почему?» – спросил он. «Потому что другие рамокали прилетят и будут тебя преследовать…»
– Я читал об этом, – сказал я.
– Правильно. Тогда я забыл о случайной встрече. И вот, представьте себе, недели через две совсем в другом месте я слышу историю о том, как один мальчик наступил на рамокали. И что из этого получилось…
– Они его преследовали.
– Пока он не улетел с планеты.
– Люди склонны верить диким слухам.
– Здесь рай для слухов! Поселенцы слетаются с разных сторон, планеты не знают и готовы поверить всему, что говорят старожилы.
– И вы начали придумывать «приметы»…
– Да, постепенно. Как только какому-нибудь животному грозила опасность, я тут же пускал в ход историю…
– Нельзя убивать альбатроса, – сказал я. – Это принесет несчастье кораблю.
– Альбатроса? – быстро спросил эколог. – Что это?
– Это старинное морское поверье…
– Ага, вы поняли. Но вы, наверно, осуждаете меня?
– Побуждения у вас были благородные, но не переборщили ли вы?
Эколог мне не ответил. Он смотрел вниз. Псевдокракс подобрал хвост, встал на задние лапы и старался достать нас. Мне это уже надоело. У меня затекли ноги. Я отломил сук побольше и метнул его в самку.
– Что вы делаете! – закричал эколог. – Вы ударили самку псевдокракса. А это значит…
Эколог смущенно осекся.
Чудовище несколько раз обиженно хлопнуло челюстями и вдруг, словно забыв о нас, повернулось, махнуло хвостом и поспешило к воде.
Мы спустились с дерева, и эколог проводил меня до машины. Там он надписал мне книгу фольклора и сказал на прощание:
– Кое в чем вы правы. Даже в самых лучших начинаниях бывает побочный эффект. Некоторые твари так расплодились под охраной общественного мнения, что их пора бы приструнить. Но как это сделать, – он улыбнулся, – если может начаться землетрясение? Будем терпеть… Зато нам нет нужды заводить Красную книгу. Наша планета завоевала первое место в секторе по охране окружающей среды!
Когда я вернулся домой, то обнаружил, что на кровати посапывают два небольших зеленых ковра. Я оглянулся. Никто не видит? Потом свернул наглецов в рулон и вынес в сад. Ковры стонали и требовали на меня управы. А я пошел собирать чемодан.
Хочешь улететь со мной?
Я попал на Дарни по будничному делу – как бывший спортсмен, а ныне скромный агент Олимпийского комитета.
Участие команды Дарни в Гала-Олимпиаде не вызывало сомнений. Сомнения вызывал размер планетарного взноса в олимпийский фонд.
Встречали меня солидно, но скучно. В зале было жарко, под потолком суетились и щебетали рыжие птички, в кадках томились чахлые деревца. По стене черным ожогом протянулась неровная полоса сажи.
В зал, опоздав к церемонии, ворвался, как бешеный слон, поседевший, раздобревший Син-рано, которого я встретил восемь лет назад в громадном, шумном и бестолковом Корае, на легкоатлетическом кубке. Там мы с ним оказались в одном гостиничном номере. Я выступал за Землю в прыжках в высоту, а он был одним из первых на Дарни толкателей ядра.
Встреча была такой, словно все эти годы мы провели в мечтах о ней.
– Ты живешь у меня, – сказал Син-рано, когда мы покидали космопорт. – Стены покрепче, чем в гостинице, хорошее бомбоубежище, ребята у меня надежные.
Слова Син-рано о бомбоубежище удивили меня. Впрочем, путеводитель не упоминал о войнах на планете, так что воспримем их как шутку. Но когда он затолкал меня на заднее сиденье своей машины, а сам уселся на водительское место, машина преобразилась: боковые стекла скрылись за металлическими шторками, а спереди осталась лишь узкая танковая щель.
– Не беспокойся, – сказал Син-рано.
В салоне пахло горячим железом и машинным маслом. Син-рано скинул пиджак. Под ним была перевязь с кобурой.
– Забавно, – сказал я. – Нигде об этом ни слова.
– Во-первых, – спокойно ответил Син-рано, – это местные неприятности, к тому же недавние. Во-вторых, такие события чернят репутацию. А малые планеты очень чувствительны к своей репутации. Олимпийский комитет, узнай он об этом, отлучил бы нас от движения.
– Значит, войны нет?
– Нет, – сказал Син-рано. – Я бы не стал тебя обманывать. Вдобавок…
Он не успел докончить. Бронированное чудовище выползло на шоссе наперерез движению. Наша машина вильнула и буквально прыгнула вперед.
Я не могу рассказать ничего интересного о дарнийских пейзажах, потому что любоваться ими сквозь танковую амбразуру сложно. Мы въехали в город; я догадался об этом по тому, что наше движение стало неравномерным – приходилось останавливаться на перекрестках, проталкиваться сквозь толкучку автомобилей. Вскоре мы окончательно застряли в пробке. И тут послышались нестройные выстрелы и крики. Впереди полыхнуло – там взорвалась бомба.
– Надо свернуть, – бормотал Син-рано. Машины вокруг сигналили, словно кричали. Это было похоже на пожар в театре, где в дверях застревает орущее скопище людей.
Внезапно стрельба стихла.
– Обошлось, – сказал Син-рано.
Мы подъехали к дому. Он стоял на склоне пологого холма, поросшего редкими деревьями. Между ними паслись коровы.
Нам пришлось довольно долго простоять перед высокой решеткой ворот, увитых поверху колючей проволокой. Наконец прибежал молодой человек, открыл ворота и сказал, что электричества в доме нет – Гинрини взорвали электростанцию.
– Познакомься, – сказал Син-рано. – Мой друг с Земли, Ким Петров, я тебе о нем рассказывал. А это Рони, мой младший.
Парень смутился. У него были светло-желтые волосы и тонкая кожа в веснушках, он легко краснел.