– Ее не уговоришь, – вздохнул Розинский. – У нее хозяйство, мать больная. Жених скоро из армии вернется.
Когда мы кончили смотреть материал, то оставили второго оператора корректировать световую гамму снятых кадров, а сами вышли на теплый вечерний склон. Приехал оркестр, который должен был играть на проводах героя.
Я поймал себя на том, что кручу головой в поисках девушки с зелеными глазами. Ее не было.
– Где же ваша находка? – спросил я Розинского. Он сразу догадался, о ком речь.
– Надя? – сказал он. – Честно говоря, почти уверен, что Виктория с ней расплатилась и отправила ее домой. Сейчас проверим.
Розинский поднял руку, и тут же рядом возник администратор. «Ну и вышколил группу мой давний друг, – подумал я. – Когда ты начинал свою первую картину, администраторы тебя просто не замечали».
– Миша, – сказал Розинский, – вчера у нас такая рыженькая работала. Надя…
– Виктория Олеговна сказала, что больше ей приходить не нужно.
– Вот видишь, как я их всех знаю. – И тут же Розинский обернулся к Мише-администратору и приказал: – Чтобы немедленно отыскать – и на площадку.
– Но Виктория Олеговна…
– Я сказал.
Миша бросился к своему «жигуленку» – розовому, тридцать шестой модели, недавно купил. Я догнал его.
– Миш, я с тобой.
– Пожалуйста, – сказал он. Он ничего не понял. Он спросил: – Вас по дороге в гостиницу завезти?
– Нет, я с тобой к Наде.
Миша не осмелился перечить. Сам Николай Дмитриевич, маститый, заслуженный, лауреат, пожелал! Им, великим людям, дозволены маленькие причуды.
Надя жила в двухэтажном доме на окраине. Он каким-то чудом остался здесь, хотя всех соседей его уже снесли. От одиночества дом казался молчаливым и пустым. Маленькая седая женщина с нервным, видимо, вечно озабоченным лицом обернулась к нам.
– Надю! – сказал бесцеремонный Миша.
– Не будет она больше сниматься, – буркнула сердито женщина. У меня было такое ощущение, что я ее когда-то видел. Хотя, скорее всего, просто знаю этот тип женщин. – Ей заниматься нужно. Опять провалится в институт.
– Только на один день, – сказал Миша. – По личной просьбе режиссера. Видите, даже наш автор приехал. И вообще ей прямая дорога в кино.
В этот момент Надя вышла из дверей. Мне показалось, она была уверена, что за ней должны были приехать и позвать. Нет, она не была накрашена или как-нибудь особенно одета. У нее была очень белая, в веснушках кожа. И волосы ее были не то чтобы рыжими, а очень густого, темного медного цвета. Она знала силу своего взгляда. Она внимательно поглядела на меня.
– Николай Дмитриевич. Знаменитый писатель, – поспешил представить меня Миша. В иной ситуации я бы одернул его. Но что поделаешь, пускай Надя слышит именно эти слова.
– Я знаю, – сказала Надя. – У меня ваша книжка есть. А Виктория Олеговна сказала, что в моих услугах она больше не нуждается.
Она удачно скопировала голос Виктории и даже надменную – графскую – каменность ее лица. Миша хихикнул:
– Сам Розинский просит.
– Мама, – сказала Надя, – я буду вечером.
И пошла к машине.
«Как она естественна! – подумал я. – Как она правильно садится в машину».
В машине она поглядела на меня оценивающе. Гожусь ли я в знаменитые писатели?
– Я думала, что вы старый, – сказала она.
– Я и так немолодой, мне скоро пятьдесят будет.
– Никогда не дашь, – сказала Надя. – Вас, наверное, в автобусе еще молодым человеком называют? Молодой человек, передайте билет. Правильно?
– Еще называют.
– Режиссер кажется старше вас.
– Только кажется.
– Я вообще считаю, что молодым девушкам нечего делать со своими сверстниками. Скучно до ужаса. Мужчина должен иметь опыт.
Это были не ее слова. Наверное, из какого-нибудь кинофильма. Она положила ногу на ногу, колени у нее тоже были белые.
– Я совсем не загораю, – заметила она мой взгляд. – Обгораю и снова белая. Даже обидно, как будто в отпуске не была. Вы мне завтра книжку свою подпишете?
– Обязательно.
Мы приехали. Розинский ждал, не начинал без Нади. Не потому, что она была ему нужна, а потому, что таким образом устанавливал свою безграничную власть в группе. Виктория дулась, но молчала.
Надя прошла к толпе провожающих главного героя так, словно была единственной звездой на площадке. Роли у нее никакой не было, но я заметил, как вторая камера периодически замирала на ее крупном плане.
Был перерыв. Поехали за кассетами, конечно, не рассчитали и забыли запас в гостинице. Надя отыскала меня на берегу.
– Мне этот Сема надоел, – сказала она.
– Кто?
– Сема, оператор. Он меня сегодня в кино звал. Операторы ничего не решают, правда?
– В чем?
Она не ответила. Продолжала, словно не слышала:
– У нас кино идет интересное, индийский фильм, в двух сериях. Вы не смотрели?
Глаза ее были настойчивыми, чистыми.
– Не люблю индийские фильмы, – сказал я.
– Я тоже не люблю, – сказала Надя слишком быстро. – Они такие примитивные. Но иногда хочется развлечься и ни о чем не думать.
– Надя! – закричал Розинский. – Ты куда ушла? Начинаем.
– Зовет, – сказала она. – Обратил на меня внимание. Говорит, что у меня данные.
Она отошла к группе. Но недалеко. Остановилась и спросила:
– А вы специально к речке отошли?
– Нет, – удивился я.
Она засмеялась низким сочным смехом.
А я понял, что специально отошел к реке, надеясь, что она подойдет ко мне.
Этого еще не хватало, рассердился я на себя. Знаменитый писатель. Сколько ей лет? Двадцать, не больше. Девушка хочет в кино. Девушка совершенно не представляет, что это такое. Она думает, что это и есть красивая жизнь. Ей все говорят: ах, у тебя удивительные глаза! Ах, какие волосы! Понятно, почему сердится Виктория: непозволительно острое внимание со стороны мужчин. Я поглядел наверх. Виктория стояла, ждала Надю, но смотрела на меня. Как мне показалось, с осуждением.
На следующий день мне надо было уезжать.
Перед поездом я зашел на площадку. Посмотреть, как будут снимать. А может, взглянуть на Надю. Может быть. Вчера я уехал раньше других, был зол на себя, устал как собака. Уехал, пока снимали, лег спать.
Я знал, что Наде делать на площадке нечего. Но почти не сомневался, что она придет.
Она меня увидела, когда я шел по улице.
Она сидела, болтала с оператором Семой.
Сразу поднялась и пошла мне навстречу.
– Вы вчера ушли, даже не попрощались, – сказала она с осуждением. Как будто я нарушил обещание ждать ее.
– Устал.
– А я в кино ходила. С Семой. Ужасная тоска эти индийские фильмы.
У Нади были губы очень нежного розового цвета.
– Как вы думаете, – спросила вдруг Надя, – у меня есть шансы поступить во ВГИК? Или в театральное училище?
– А почему ты хочешь?
– Я обязательно поступлю, – сказала Надя. – А вы мне поможете?
– Как же я вам помогу?
– Ну, у вас связи, вас все знают. Вот я книжку принесла, подпишите.
Пока я подписывал книгу, а она корректировала надпись: «Напишите лучше – «Дорогой Наде», так лучше», подошел Миша, сказал, что машина ждет.
Надя взяла книгу, спрятала в сумочку.
– Что вы ей написали? – спросил Миша.
– Не твоего ума дело. – Надя четко разбиралась, кто ей может помочь в Москве, а кто ей не нужен.
Но Миша не обиделся. Пошел к машине.
– Вы верите, что я поступлю? – спросила Надя.
– Убежден, – искренне ответил я.
– Я в Москве вас найду. Мне даже вашего телефона не надо. Осенью приеду.
Потом она протянула мне руку, как послушная девочка.
– Не уходите еще. Я вам тоже подарок приготовила.
Она извлекла из сумочки елочную игрушку, таких давно уже не делают. Петушок из давленого картона, позолоченный.
– Если увидимся в Москве, – сказала она серьезно, – я вас по петушку узнаю.
– Николай, ты с ума сошел! – крикнула Виктория. – На поезд опоздаешь.
Я побежал к машине. От машины оглянулся. Надя стояла, приветственно подняв руку. Очень белую руку.