Самый младший из новобранцев, парень от силы семнадцати лет, тут же разразился громкими рыданиями. Хайде отошел от пулемета и несколько раз злобно ударил его по лицу.
— А ну, притихни, черт бы тебя побрал! Тебе не грозит ничего такого, что не грозило бы другим. Мы все рискуем жизнью, ты не единственный.
Парень, казалось, обезумел от страха. Он открыл рот и завопил; вопль был протяжным, неистовым, неудержимым. Другие новобранцы нервозно поглядели на него и отвернулись. Хайде схватил его и затряс, хлеща при этом другой рукой по обеим щекам.
— Прекрати этот скулеж! А то прикончу раньше, чем противник сможет до тебя добраться!
Лейтенант Ольсен и русский офицер стояли рядом, наблюдая эту сцену в суровом молчании. Действия Хайде были жестокими, но вынужденными. Новички и так были сильно испуганы, если парня не осадить, паника вполне могла распространиться, как лесной пожар, по всей роте. Теперь отделение Хайде будет, по крайней мере, исполнительным из страха перед своим командиром, возможно, превосходящего даже страх перед противником.
— Это у вас хороший солдат, — заметил русский.
— Неплохой, — лаконично согласился Ольсен. — Думаю, пока идет война, такие солдаты нужны.
Едва он успел договорить, земля под ногами у нас содрогнулась от взрыва, раскатился грохот, похожий на чудовищный удар грома. За ним последовал долгий, хриплый крик от боли. А потом на фоне темного неба, освещенного внезапной вспышкой огня, возник знакомый силуэт Малыша возле траншей противника. Автомат его был уперт прикладом в бедро, и мы видели землю, взметаемую бесконечным потоком пуль, серию ярко-красных точек, движущихся в ночи, когда он поливал огнем первый ряд окопов. Видели и нечеткие фигуры людей, панически разбегавшихся в разные стороны от этой неожиданной атаки.
Глядя туда, русский лейтенант сложил трубочкой губы и восхищенно присвистнул.
— Ну и солдаты у вас там!
Ольсен повернулся и окликнул Барселону, тот подбежал с огнеметом. Жевательная резинка удержалась, клапан сработал, и вся сцена была теперь освещена морем огня. Черный дым клубясь поднимался к небу, носились вопящие человеческие факелы, люди, обезумевшие от ужаса и боли.
Ольсен поднял руку — и резко опустил. Это был сигнал нам вступать в дело. Хайде истошно орал, как дьявол, выпуская очередь за очередью из крупнокалиберного пулемета. Его солдаты действовали вместе с ним, вряд ли соображая, что делают, но боясь остановиться.
— Минометы — огонь!
По команде лейтенанта Шпета минометы пришли в действие. Мины, выпускаемые, чтобы усилить общее смятение, описывали траекторию и падали на дальней стороне траншей противника.
Я сложил треногу крупнокалиберного пулемета, побежал вперед и залег в снарядной воронке посреди ничейной земли, второй номер с боеприпасами последовал за мной. Из траншеи напротив вылезла группа солдат и ошалело побежала ко мне. Я лежал на брюхе, прижимал приклад к плечу, неторопливо прицеливался и стрелял, словно на стрельбище в лагере.
Неожиданно звук пулеметной стрельбы утонул в новой серии взрывов. Русские успели опомниться и пустили в ход свою артиллерию. Снаряды свистели над головой и взрывались позади нас, все небо было освещено их вспышками.
Я спешно покинул свою незащищенную позицию, бросился в окоп возле лейтенанта Ольсена, сжимая пулемет и дожидаясь, когда утихнет эта буря. Русский лейтенант воспользовался возможностью и побежал к своим позициям, его солдаты за ним. В ту минуту я был настолько озабочен собственной безопасностью, что не беспокоился особенно об их участи.
Батальон оберст-лейтенанта, как и предсказывал Порча, удрал со всех ног. Более удивительным было то, что русские не пошли сразу в атаку. Причину мы узнали только впоследствии: большинство их тоже не осталось на позициях!
Обстановка в этом секторе стала более-менее нормальной только через семь часов. Но и потом продолжала вестись вялая артиллерийская перестрелка.
Под вечер мы смогли вновь установить контакт с батальоном. Казалось, оберст-лейтенант временно утратил интерес к намеченной инспекции и отменил ее ради более важных дел.
Началась суетливая беготня туда-сюда, неистовый обмен сообщениями, срочное соединение перебитых телефонных проводов, по которым из штаба спрашивали, что происходит. Лейтенанту Ольсену ничто не мешало доложить, что произошла внезапная пехотная атака, был отправлен отряд для захвата наших траншей. По счастью, соседняя рота дала примерно то же надуманное объяснение, и сомнению оно не подвергалось.
Как только наступило затишье, мы отправились за трофеями, вернулись с шестью телами русских солдат и торжественно развешали их на деревьях ради оберст-лейтенанта фон Фергиля. Лейтенант Ольсен отправил ему письменный рапорт, гласящий что его приказание выполнено.
На другой день оберст-лейтенант прислал своего адъютанта для проверки правдивости этого сообщения. После стольких хлопот нам хотелось похвастаться делом рук своих, но у адъютанта, видимо, был слабый желудок; смотреть на свисающие с деревьев трупы он не пожелал.
— Поверю вам на слово, лейтенант — сами понимаете, это просто формальность.
И ничто не могло убедить его в обратном. Под взглядом Ольсена он уходил, прижав к носу платок и с отвращением покачивая головой.
— Столько совершенно бессмысленных убийств…
Вечером мы получили приказ отправить разведгруппу в тыл русских, установить мощь их артиллерии и выяснить, есть ли у них танки.
Отправили, само собой, наше отделение. Ничего другого и ждать было нельзя. Новобранцы погибли бы, не пройдя и десяти метров.
Один за другим мы вылезли из траншей и, крадучись, двинулись к позициям противника. Малыш — тот бежал бегом, держа в руке удавку.
— Поделим поровну! — прошептал он, обгоняя Порту; нам было совершенно ясно, что имелось в виду.
— Не вините меня, — проворчал Старик. — Не вините меня, когда вас поставят к стенке — черт возьми, сколько я вас предупреждал! Это не только моральный вопрос, вы нарушаете инструкции. Сразу две.
— Господи! — с удивлением произнес Порта. — Не может быть!
— Обирать трупы противозаконно во всем мире. Во-вторых, все взятое — золотые коронки, кольца, часы — принадлежит, как вы знаете не хуже меня, государству и должно быть передано в ближайший отдел СС; в Германии, в отличие от всего мира, такой закон существует[18]. И вы прекрасно знаете, что за нарушение его полагается смертная казнь.
— Старик, ты просто-напросто неисправимый пессимист! — заявил Порта.
— Я свое не сдам, — сказал Малыш, перешедший на шаг, чтобы послушать. — Сохраню до конца войны. И знаешь, что тогда сделаю? Куплю мясную лавку и бордель.
— За чужие коронки! — буркнул Старик.
— А что? — с горячностью спросил Малыш. — Я слышал, в концлагерях коронки выдергивают у людей, пока они еще живы и в них нуждаются — у нас, по крайней мере, хватает приличия подождать, когда они будут мертвы.
— Приличия! — произнес Штеге. — Не смеши меня!
Порта резко повернулся к нему.
— Заткнись, паинька! Возвращайся к своим книгам и не суй, черт возьми, нос в чужие дела!
Штеге равнодушно пожал плечами и отвернулся. Он уже привык к потокам брани из уст Порты.
Мы были уже довольно далеко за позициями русских, когда Старик остановил нас и указал в овраг сбоку дороги.
— Там что-то есть, — лаконично сказал он.
Малыш с Легионером ползком протиснулись через кусты и лежали на брюхе, уставясь на дно оврага. Потом Легионер повернулся и приглашающе махнул рукой.
— Не пугайтесь — это наши приятели! Идите, посмотрите!
Мы все протиснулись сквозь кусты и, в свою очередь, уставились вниз.
— Приятели? — с сомнением спросил Старик, мрачно глядя на пять трупов.
— Да, притом они не упали, и их не толкнули, — сказал Порта. — Убиты выстрелом в затылок, бедные ребята.
— Что это пришпилено к ним? — спросил Малыш. — На груди у каждого листок бумаги.
18
Золотом и драгоценностями занимались гражданские и военно-хозяйственные ведомства; отделы СС (по линии Анэнербе) имели дело прежде всего с ценностями культуры и искусства. — Прим. ред.