Это был день Болдуина. Его встретили с воодушевлением, как хозяина положения, как «некоронованного короля» острова — хотя этому шотландцу три ведьмы из «Макбета» ничего подобного не предсказывали. Победа привела Болдуина в прекрасное расположение духа, и «Таймс» даже отметила, что «за весь этот долгий и трудный период он ни разу не выглядел таким свежим, как в тот день». Но никто не сказал, как выглядел побежденный король. В эти дни все больше интересовались «делателем королей» и все меньше самим королем. Похожее ощущение испытываешь за кулисами театра накануне премьеры: все говорят о режиссере, но уже не вспоминают об авторе пьесы.
Палата общин даже позабыла о приличиях. Когда начал выступление полковник Уэджвуд от оппозиции, ему не дали говорить, а когда поднялся Черчилль, поднялся крик, и его заставили сесть на место. Говорят, в ту минуту испытанный боец испуганно огляделся, словно Джордж Роби, который, впервые выйдя на сцену мюзик-холла, не мог взять в толк, как это его, Роби, любимца Лондона, кто-то посмел освистать. «Таймс» описала эту сцену, как случай «самого грубого поведения депутатов за всю современную парламентскую историю». Зато позволили высказаться коммунисту и лейбористскому лидеру, потому что они оба подробно говорили о серьезном ущербе, который кризис наносит торговле и промышленности.
Друзья Болдуина в «Таймс» продолжали с его одобрения грозить стране тем, что любое промедление может «нанести очень серьезный вред интересам нации и Империи», то есть можно потерять деньги, а именно этого боялись больше всего. Хотя все уже давно знали об официальной позиции кабинета и его угрозе уйти в отставку, Болдуин по-прежнему утверждал, что беседовал с королем только «как частное лицо, и весьма уважительно». Официально потребовав от парламента принять решение немедленно, Болдуин закончил выступление лицемерной фразой: «В завершение не могу не выразить от имени всей палаты общин нашу глубокую и почтительную симпатию Его величеству». Его слова прозвучали, словно молитва священника над умирающим папой римским. Если бы Болдуин был другом короля, как он беспрестанно твердил, в тот день он посоветовал бы палате общин то, что предлагал Черчилль: «Нельзя сию минуту требовать подобного решения от человека, нервы которого напряжены до предела. Отправим короля в деревню и поговорим обо всем после Нового года!»
В то же самое время возлюбленная Эдуарда совершила решительный поступок; адъютант короля, сопровождавший миссис Симпсон в Канны, передал прессе ее личное заявление: «Я готова уйти, чтобы немедленно покончить с этим невыносимо тягостным положением».
Казалось бы, на следующий день весь Лондон должен был читать восхищенные и почтительные комментарии по поводу самоотверженности иностранки. Что писала «Таймс»? Она мелким шрифтом опубликовала ее заявление в дальнем уголке номера, зато крупными буквами напечатала высказывания двух лидеров, которые нанесли последний удар.
Сначала досталось королю. Архиепископ — член административного совета «Таймс» — имел дружеские беседы с королем Георгом, который «за несколько дней до кончины очень тревожился о будущем». Потом следовало ироническое замечание о «театральном жесте» миссис Симпсон. Далее снова говорилось, что в Англии не существует морганатического брака, что король может свободно выбрать себе жену и, следовательно, сделать ее королевой. Все просто прекрасно! Конституция, архиепископ, премьер-министр, палата общин, даже «Таймс» не могут ничего сделать, если король хочет жениться на миссис Симпсон! Итак, брошенное копье летело к цели. И вот оно вонзилось в жертву. Все предложения противной стороны были категорически отвергнуты:
«У нас, в отличие от континента, неспособность к чему-либо — это понятие не правовое, а реальное. Наши требования сводятся к тому, чтобы законно был признан тот факт, что она не способна стать королевой. Мы требуем, чтобы премьер-министры всех имперских территорий вынесли на рассмотрение, а парламенты приняли и ратифицировали закон, устанавливающий основания, не позволяющие занять столь высокое положение даме, на которой собирается жениться король. В конституцию должна быть внесена поправка, особо подчеркивающая, что неспособность занимать трон королевы является позорной».
Разве человек, находясь в здравом рассудке, может вообразить, что премьер-министр способен выступить с таким гнусным и унизительным предложением, а парламент — за него проголосовать?
Представьте себе короля в его уединенном замке… нет, представьте себе писателя, адвоката, банкира, которые прочли в крупнейшей газете своей страны статью, содержавшую подобные оскорбления в адрес его избранницы; кто-то хочет помешать ему ввести ее как законную супругу в круг своих коллег. Вообразите, что должен чувствовать этот мужчина, если он любит женщину, хочет на ней жениться, познакомить ее с друзьями, с подчиненными, так как отныне у них будут общая жизнь, общие обязанности и интересы. Благодаря двум предыдущим бракам миссис Симпсон уже попадала в разные слои общества. Так сложилась ее жизнь, ему о ней все известно, а остальных это не касается. Видимо, государство все-таки разбирается в любовных делах, так как оба раза женщина была признана невиновной, виноватыми оказались мужчины. Никто никогда не видел эту женщину в непристойной позе, в вульгарном окружении, в сомнительной ситуации, и ее не за что было изгонять из приличного общества. А теперь ее одним словом пригвоздили к позорному столбу: ведь она не способна разделить с этим мужчиной его высокое положение! Как на месте короля поступил бы commoner? Известны случаи, когда, защищая честь женщины, мужчина убивал журналиста.
Однако все это говорилось не впрямую. Таков был ответ сторонникам морганатического брака; дабы нельзя было доказать, что кто-то губит репутацию женщины в глазах света, противники короля прибегали к недвусмысленным намекам и небольшим недомолвкам. Они проделывали это, старательно изображая, будто сделать такое никогда бы не смогли. Они достигали цели, не опасаясь иска о клевете. Зато у всех людей в голове засела фраза: «Она не способна стать королевой!»
Но почему? Чего ждут подданные от королевы? Чтобы она держалась прямо, принимая гостей. Чтобы умела носить жемчужное ожерелье. Чтобы могла чинно поклониться, как требовал этикет. Чтобы была способна обратиться к гостям на нескольких языках. Чтобы сочетала обаяние с достоинством. Чтобы знала, когда следует улыбнуться, а когда рассмеяться. Чтобы она умела входить и выходить, придерживая шлейф платья так, чтобы это выглядело прилично, здороваться с серьезным, но приветливым видом, держать руку на нужной высоте, когда кто-то желает ее поцеловать. Разве миссис Симпсон не были присущи все эти достоинства? Наверное, у нее этих достоинств было даже больше.
Так почему же мистер Болдуин никогда не пытался присмотреться к женщине, которую так хотел устранить? Минувшим летом король не случайно пригласил к себе в замок мистера и миссис Болдуин, причем именно тогда, когда там находилась миссис Симпсон. Если бы Болдуин действительно был другом короля, как он это утверждал, он мог бы вблизи понаблюдать за избранницей Эдуарда, оценить ее ум, ее манеры, разузнать, как она относится к королю, у него оставался на это целый час после обеда: немногочисленные гости сразу все поняли и оставили их наедине. Но Болдуин был настроен так предвзято, что в тот день не сказал ни единого слова «экзотической» даме. Он просто-напросто считал ее «неспособной стать королевой».
Но теперь, когда ее публично назвали женщиной, которая неспособна стать королевой, никто больше не упоминал такие препятствия к браку с королем, как ее разводы, ее положение в обществе, ее национальность: следовательно, окончательно устранить миссис Симпсон можно было, только испортив ее женскую репутацию. Вот тогда-то мастерски завуалированная клевета приобрела оттенок официальности.
Когда в 1931 году Болдуин прочел в «Дейли мейл», что его жену упрекают в том, что она не захотела подписать какое-то обращение в защиту матерей, он набросился на газету с обвинениями и угрозами и защитил репутацию супруги.