В конце концов король считал возможным еще одно решение, и оно казалось ему удачным. Разве в течение двадцати лет он не был любимцем народа? Разве его речи не оказывали влияние на население Империи? А что если ему обратиться к народу, в привычной открытой и убедительной манере рассказать миллионам подданных о своих чаяниях, взяв пример с диктаторов, которые таким образом заявляют о своих воинственных и честолюбивых устремлениях? Он обязательно победит! И тогда он написал речь, которая должна была убедить пятьсот миллионов людей.
Кабинет министров изучил эту речь и не одобрил ее. В ней содержалось все самое хорошее, что человек может сказать в подобный момент. Но чувство ответственности перед конституцией было у Эдуарда так велико, что он, несмотря на все мучения, коим его подвергли, так и не согласился опубликовать текст этой речи, которая, пройдя через обсуждение в кабинете министров, стала, по его понятиям, государственным документом. Простые, искренние и сердечные слова короля покорили бы миллионы людей, которых немыслимая клевета позднее превратила в его противников.
Не следует думать, что на протяжении недель и месяцев король занимался только одной проблемой. У Эдуарда была мировая империя: необходимо было если не управлять ею, то по крайней мере ее олицетворять. Рассказ о том, какое впечатление он производил на людей в эти тяжелые дни, мы находим в статье, которую некий commodor опубликовал в «Сатердей ревью». Он написал об инспекционной поездке на Home Fleet[74] 11 ноября.
В Портленде, куда король приехал ночным поездом, стояла ужасная погода. Сначала он переходил с одного судна на другое: осмотр, вопросы, поздравления, снова вопросы, опять осмотр; он проинспектировал семь военных кораблей. Потом ужин, концерт, встреча с офицерами. Он вернулся к себе на яхту глубокой ночью, но на следующее утро поднялся очень рано. «Людям это пришлось по сердцу», — подчеркнул commodor, постоянно сопровождавший короля. «Во время этой долгой серии инспекций его внимание ни на мгновение не ослабевало. Он замечал бляхи, медали, лица. Сам вымокший до костей, он думал о людях и отдавал распоряжения… Все отметили, что король, производя смотр морякам, в отличие от сэра Сэмюела Хора, не пожелал надеть плащ. Это всего лишь мелочь, но моряки не проходят мимо подобных мелочей, и в этом они усмотрели реальную разницу между политиком и монархом».
Пока король без плаща под холодным ноябрьским дождем инспектировал военные корабли, высокопоставленные особы из society, главным образом знатные дамы, пили чай и играли в бридж, посещали клубы и собирались поболтать в узком кругу. Особенно им нравилось звонить по телефону лежа в постели и изливать яд клеветы на короля и его подругу.
Англичане, неустанно заботящиеся о безупречности своей репутации, для борьбы с клеветой создали судебную процедуру, какой не найти ни у одного народа. Юриспруденция других стран ни в коей мере не может сравниться с английской ни в замысловатости судебных постановлений, ни в разнообразии толкований закона, ни в тонкости формулировок. И ведь именно в Англии возникла мысль возмещать деньгами ущерб, нанесенный чести пострадавшего, выплачивать оскорбленному определенную сумму: это полное крушение чувства чести, которое, будучи само нематериальным, может быть защищено только нематериальными ценностями. Если страховая компания полагает, что способна компенсировать стоимость ноги, пальцев ног или рук, потерянных в результате несчастного случая, то в этом есть некий мрачный юмор. Но когда оскорбление оплачивается, и в зависимости от его серьезности оскорбленный получает компенсацию в пятьсот или пять тысяч фунтов, это заставляет вспомнить о том, как короли, прогоняя своих лишенных чести любовниц, заключали с ними сделки, дабы их утешить.
Единственным беззащитным человеком в стране оставался король и, естественно, самые близкие его друзья.
Когда королева Виктория была молода, крупные столичные газеты писали, что она не спешит произвести на свет первенца, потому что, празднуя его рождение, она должна будет наградить многих высокопоставленных чиновников, а некоторых из них она терпеть не может и ждет, пока они уйдут на пенсию. Королева ничего не могла поделать с подобными подозрениями, которые были шуточными лишь наполовину. Внуки какого-нибудь министра могли подать в суд на автора исторического труда и получить денежную компенсацию, если сочли бы, что об их предке отозвались непочтительно; но ничто не мешало публично чернить репутацию принца Альберта.
В истории Англии ни один монарх, столкнувшись с оборотной стороной демократии, не получал такого жестокого удара, как Эдуард VIII. Какие только измышления не распространяло против него society, стараясь отправить короля в нокаут и выйти из схватки с победой! За несколько недель клевета распространилась повсюду, проникла во все слои населения, и этого оказалось достаточно, чтобы создать скандальный образ короля, а главное — его избранницы.
Сначала рассмотрим самые невинные из сплетен. Говорили, что во время своего первого торжественного приема в саду король внезапно прекратил приветствовать юных дебютанток, но никто не напомнил, что в ту минуту полил дождь. Утверждали, будто он устроил похороны своего отца на два дня раньше срока, установленного обычаем, но никто не уточнил, что это было сделано по желанию королевы Марии. Рассказывали, что на открытие сессии парламента король прибыл в автомобиле, вместо того чтобы приехать туда в золоченой карете, запряженной восьмеркой лошадей; но никто не объяснил, что ему сообщили об ухудшении погоды, и он отказался от королевского экипажа, ибо считал абсурдным, чтобы войска стояли строем под дождем.
Утверждали, что в Форт-Бельведере государственные бумаги разбросаны повсюду, и что когда министерство иностранных дел хотело направить Германии ответ на какую-то ноту, потребовалось несколько раз запрашивать документы, которые король держал у себя. А правда, которую следовало бы знать заинтересованным лицам, состояла в том, что официальный документ никогда не задерживался у короля дольше, чем было необходимо. Говорили, что в сентябре он неожиданно для всех перенес торжественное открытие королевского госпиталя в Абердине, чтобы отправиться на вокзал встречать свою подругу. Несколько недель об этой любопытной истории писали по всему миру, а позднее ее поведали и народу Англии. Миллионы людей удалось убедить в том, что их король — влюбленный мужчина, пренебрегающий своими обязанностями. Спустя семь месяцев после отречения и, соответственно, десять месяцев после того злополучного сентябрьского дня, владетельный аристократ, заведовавший тогда этим госпиталем, был вынужден сделать заявление, что король намеренно отказался участвовать в церемонии открытия, так как еще не истек срок траура по усопшему монарху, и провести мероприятие поручили герцогу Йоркскому. Лорд извинился за то, что опоздал с разъяснениями, сказав, что только сейчас узнал о том ложном обвинении.
Были и другие, менее серьезные, но более комичные обвинения. Естественно, о короле говорили, что он постоянно, или, по крайней мере, каждый вечер навеселе, и все, кто об этом рассказывали, уверяли, что лично видели его в таком состоянии. Один из друзей, знавший короля более двадцати лет, сказал мне, что ни разу не видел его пьяным. В Бэлморале король затравил оленей, но вместо того чтобы в них стрелять, только сфотографировал их, а потом дал им разбежаться. Он вместе со своим братом приехал в церковь в закрытой, а не в открытой карете. Возвращаясь откуда-то, король ехал в том же поезде, что и его гости. Естественно, некоторые члены семьи, особенно из дальних родственников, тоже не одобряли современных манер нового короля. Так, например, лорд Ласцелл, commoner, женатый на сестре короля, однажды посетовал, что король, общаясь с ветеранами войны, позволяет себе слишком вольные манеры. Эдуард только посмеялся и обронил: «Ласцелл с каждым днем становится все более царственным, а я — все более похожим на простолюдина!»
74
Флот метрополии (англ.).