— Великий Окхвансанде зовет твоего сына к себе. Закрой двери и три дня никого не впускай сюда, чтобы никто не потревожил душу уходящего в небесный мир.
Тоин сказал эти слова и удалился, не дожидаясь вознаграждения.
Ли Ду Хан бросился вслед за тоином, протягивая к нему руки, пытаясь что-то сказать, но посреди комнаты остановился. Лицо у него было растерянное и беспомощное. Он постоял немного в нерешительности, злобно посмотрел на сына и вышел из комнаты.
— Где доктор?! — закричал он на жену, стоявшую у двери. — Почему нет доктора?
— Он уже здесь, — успокоила его Пок Суль, — он дожидался внизу, пока уйдет тоин.
Ли Ду Хан проводил врача в комнату больного и остался у его изголовья.
Тхя лежал без движения, повторяя одно слово:
— Воды, воды…
На вопросы врача не отвечал и только бессмысленно водил глазами по сторонам.
— Ваш сын не проживет и одного дня, — сказал доктор после осмотра.
— Нет, нет, доктор! — попятился Ли Ду Хан, отталкивая ладонями воздух, будто стараясь отогнать от себя страшные слова.
Потом, ухватившись за халат врача и привлекая его к себе, зашептал ему в лицо:
— Он не должен умереть до утра, доктор, дайте ему дорогие травы, я заплачу вам много денег… Только до утра… до восхода солнца.
Врач удивленно посмотрел на помещика, на его сына, у изголовья которого они стояли, и отвел Ли Ду Хана в сторону.
— Если дать настой из дорогих трав, — сказал он, — до утра протянет.
Ли Ду Хан облегченно вздохнул.
— Вот вам деньги, — начал он извлекать из-за кушака кисет, — это для начала, утром я дам вам еще, только никуда не уходите, сидите возле моего дорогого сына…
Последние слова он говорил уже на ходу, кивая и пятясь из комнаты.
Ли Ду Хан сказал управляющему:
— Свадьбу справить богато, как и подобает щедрому помещику. За гостями послать немедленно, но много людей не собирать.
— Хоть на один день отложите! — взмолился управляющий. — Надо достойно подготовить этот радостный час.
— Тебе, наверно, не нужны деньги, — ответил Ли Ду Хан, — или ты мало уважаешь меня, своего хозяина, который доверяет тебе, как родному сыну.
Ли Ду Хан больше ничего не хотел говорить и больше ничего не хотел слушать. Он вызвал писаря и начал диктовать ему список гостей. А через полчаса весь дом был поднят на ноги.
На скотном дворе резали птицу и поросят, в кухне грохотала посуда, и оттуда распространялся чад на весь дом. В комнатах шла уборка. Тринадцать жен арендаторов были посланы в ближайшие поместья с приглашениями от Ли Ду Хана. Сам он сидел в своей спальне, и к нему прибегали с донесениями и вопросами то управляющий, то Пок Суль, то кто-нибудь из челяди.
Ли Ду Хан сидел на подушке, спокойно и внимательно выслушивал приходящих и неизменно отвечал:
— Сами подумайте, как лучше сделать, если вы немного можете думать.
И только один раз он выругал управляющего, который не в состоянии даже прикрикнуть на эту неповоротливую челядь: целый час стаскивали с Тхя одежду, а теперь никак не могут натянуть на него свадебный наряд!
Как только ушел управляющий, явилась Пок Суль.
— Тебя зовет доктор, — нерешительно сказала она.
— Он меня совсем разорит! — злобно закричал Ли Ду Хан. — Дай ему еще денег, у тебя там должны были остаться деньги. Скажи, что…
— Нет, нет, — перебила его Пок Суль, — он хочет, чтобы ты немедленно пришел.
В сильном раздражении помещик направился в комнату больного.
— Ваш сын умер, — склонив голову, встретил Ли Ду Хана врач.
— Неправда! — прошептал Ли, глядя на мертвое тело сына, одетого в свадебный костюм.
Ли Ду Хан схватил врача за руку и, глядя ему в глаза, медленно и твердо произнес:
— Он жив, доктор! Понимаете, он жив!
Врач покачал головой.
— Вы будете богатым человеком, — снова зашептал Ли, крепко сжимая руку доктора. — Я вам дам золото, понимаете, золото! Он умрет утром. Он умрет, как только кончится свадьба…
Врач оттолкнул Ли Ду Хана:
— Свадьба? Что вы говорите, обезумевший человек! Жених должен выполнять свадебный обряд.
Ли Ду Хан обмяк, его горящие глаза помутнели, руки повисли.
— Да, да, обряд, — забормотал он, — обряд… Мертвый не может… Пропало богатство…
Доктор вышел, а Ли Ду Хан долго еще стоял неподвижно и что-то шептал.
Он не заметил, как появилась Пок Суль, не слышал ее слов, пока она не коснулась его руки. Он недоуменно поднял на нее глаза и медленно произнес:
— Уходи!
Ли повалился на циновку. Он не мог еще поверить в несчастье. Этот тоин всегда говорил правду. И сегодня он сказал, что сын умрет. Значит, его слова о богатстве тоже правда. Кому же оно теперь достанется?
Нет, так оставить дело нельзя. Золото не должно уйти после того, как он столько лет терпеливо дожидался. Оно уже коснулось его рук, это несметное богатство, а теперь ускользает. Надо что-то придумать, надо обязательно что-нибудь придумать.
И Ли Ду Хан придумал.
Поминальная доска
С похоронами не торопились. Неприлично же сразу хоронить покойника, словно от него хотят быстрее избавиться. Пусть побудет немного с родными, которые так сильно его любили.
Пок Суль сама помогла Мен Хи достойно провести первые траурные дни. Как и все в доме, кроме Ли Ду Хана, Мен Хи теперь ходила босиком, с распущенными волосами, в одежде из грубой мешковины, подпоясанной толстой соломенной веревкой, концы которой касались пола. Целыми днями всюду слышались душераздирающие крики и стоны: родственники и знакомые добросовестно выполняли обряд.
В такие минуты Пок Суль внимательно следила за Мен Хи, потому что девчонке полагалось плакать, а слезы не шли у нее из глаз.
Мен Хи слышала, как Ли Ду Хан восхвалял покойного, его светлый ум, его благородство и великодушие, слышала, как поддакивали ему присутствующие, как они неутешно рыдали. Она понимала, что должна рыдать громче других, но никак не могла заставить себя выполнять лживую роль убитой горем невесты.
Пок Суль незаметно дергала ее за одежду, щипала, но от этого девочке становилось только смешно, хотя она и чувствовала, как неуместен здесь смех.
За годы, проведенные в этом доме, она видела много лицемерия и лжи и все же с удивлением смотрела на Пок Суль, которая, рыдая, била себя в грудь и сквозь слезы без конца восхваляла Тхя. Ли Ду Хан был торжественно печален и тоже говорил о неоценимых достоинствах сына.
На третий день покойника положили в гроб, сделанный из кедровых досок. Денег на гроб не пожалели. Он был покрыт черным лаком и внутри устлан черным и зеленым шелком. Белые, словно живые, облака плыли на гробовых досках. Края крышки промазали смолой и тоже покрыли лаком.
Три дня справлялись поминки, и три дня стоял гроб в комнате. Потом его накрыли красной материей, вынесли из дому, водрузили на огромные новые носилки, и тридцать издольщиков подняли их с земли.
Ли Ду Хан не захотел брать носилки, которыми пользуется вся деревня. Они не превышают площади его комнаты и слишком малы для сына помещика. Да и выглядят бедно. Он заказал носилки специально для своего дома. Скоро придет очередь отца, да и вообще в богатом доме должны быть собственные носилки.
Возглавлял траурную процессию родственник Ли Ду Хана с колоколом в руках. Монотонные, заунывные звуки разносились далеко вокруг: «дин-дон-н-н-н!.. дин-дон-н-н-н!.. дин-дон-н-н-н!..»
Позади него двигалось несколько человек с огромными красными полотнищами шелка на длинных шестах. Белыми иероглифами на шелке было написано: «Умер сын помещика Ли Ду Хана — Ли Тхя». За гробом шли Ли Ду Хан и его управляющий, который нес поминальную доску. В трех шагах от них, громко рыдая, шла Пок Суль, и две женщины поддерживали ее под руки, тщетно пытаясь утешить убитую горем мать. Шествие замыкали Мен Хи, многочисленные родственники, челядь, издольщики.
Мысли Мен Хи были далеко отсюда, далеко от всей этой церемонии. Она думала о том, как будет искать родных, вспоминала свою жизнь на Двуглавой горе, и эта жизнь, тяжелая и голодная, не казалась ей теперь такой невыносимой.